каморка папыВлада
журнал Вокруг света 1987-06 текст-7
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 21.04.2019, 03:43

скачать журнал

<- предыдущая страница следующая ->

Узелок для памяти
АЛЕКСАНДР МИЛОВСКИЙ

Фото автора

Широкой шестирядной лентой шоссе вырывается из рижских окраин, уходя в сторону Елгавы. Этой широте и стремительности я предпочел бы сейчас глухой проселок с не примятой колесами травой, цепляющей за днище, с нависшими над дорогой ветвями — ведь едем мы в мир старых обычаев, сказаний и преданий. Наша цель — найти новые подтверждения существованию в Латвии вплоть до XX века узелкового письма. Да, того древнего, загадочного, до конца не расшифрованного письма, которым пользовались в давние времена инки, эскимосы, полинезийцы и о существовании которого в Европе, у прибалтийских народов, мало кто знает...
Отрывочные сведения об этом встречаются в научной литературе. Так, историк академик П. Страдынь писал:
«Много еще от этих старушек — народных врачевательниц — можно узнать любопытных вещей. Для нас была непонятна народная песенка, в которой молодая жена, отправляясь в чужую волость, говорит, что берет с собой клубок песен... Никто не мог себе представить, как это песни можно свить в клубок. Но вот нам приносят клубок шерсти и говорят, что это письмо хозяина и хозяйки, что они приглашают через три недели соседа своего — хозяина и хозяйку, старшего сына и дочь — на крестины своего третьего сына. Такие древние письмена в виде клубков шерсти с узелками, стало быть, сохранились и по сие время, а когда-то при их помощи, возможно, передавались и врачебные приемы».
Вот этими-то «клубками песен», узелковым письмом латышей, и увлечен мой спутник Виктор Александрович Гравитис, геолог и палеонтолог по профессии, отдающий все свободное время изучению латышской народной культуры и старинных обычаев. Он много ездит по своей земле и собрал немало доказательств существования в Латвии узелкового письма, причем разных типов.
Так, например, узелковое письмо было распространено среди народных врачевателей. Известно сообщение о том, как лекарь, не имея возможности выехать к больному, внимательно выслушивал рассказ родственников о симптомах заболевания и посылал с ними снадобья, сопровождая их предписанием в виде нити с узелками.
С народной медициной связывает Гравитис и другой тип узелкового письма — разного рода хроники. В районе Кулдиги еще в тридцатых годах практиковала повивальная бабка Гренцене. Каждый раз, принимая роды, она завязывала узел на серой шерстяной нити, которую сматывала в клубок. Приглашали ее чаще, чем дипломированного акушера, и к семидесяти годам ее «трудовая книжка» представляла, по словам очевидцев, клубок диаметром сантиметров десять-пятнадцать.
Близки к подобным хроникам узелковые календари. На севере Кур-земского полуострова, в Западной Латвии, где живут родственные эстонцам ливы, в местечке Кошрагс, Виктор Александрович записал рассказ Хермины Зиберте, 1890 года рождения, о том, что у ее матери был большой клубок красной шерстяной нити, на которой каждый день в году был помечен узлом, а праздничные дни — еще и отдельными нитями, прикрепленными к узлам. Этим годовым календарем с народными праздниками наверняка успешно пользовались.
Очень интересное сообщение было опубликовано в основанном Гравитисом и выходящем в Риге ежегоднике «Календарь природы и истории». Это рассказ пожилой лаборантки медицинского института Нины Озолинь о том, что когда она жила со своей матерью Юлией Озолинь и бабушкой на хуторе Лиелпури в Гулбенском районе, то видела, как те вели записи событий крестьянской жизни узелками на нити. Нина и сама под руководством матери вязала такой календарь, состоящий из нескольких параллельных нитей разного цвета. Год, судя по ее рассказу, начинали с Михайлова дня — 29 сентября, который обозначался первым узлом на белой нити. Вскоре после Михайлова дня у Озолиней случилась беда: медведь унес теленка. Это событие отметили кусочком нити другого цвета. Конец октября — начало ноября обозначили очередным узлом. На рождество привязали желтую ниточку. В январе горел дом соседа — кусочек красной нити. Когда сильно заболел дедушка, привязали черную нитку. В феврале овца принесла двух серых ягнят — в календаре прибавились две короткие серые ниточки. И так далее...
Мать рассказывала Нине, что раньше вязали не только календари, но и записывали таким образом песни, причем не слова, а ритм, по которому и вспоминалась потом песня.
Словом, сообщений об узелковом письме множество, но само это письмо в руки исследователей не шло, и потому, наверное, отношение их к этим сообщениям было весьма скептическим. А может быть, и наоборот: поскольку особого интереса и энтузиазма у ученых эти сообщения почему-то не вызывали, то и не докатился до них заветный клубочек, который в сказках других народов издревле указывает верный путь искателям. И когда в шестидесятых годах краевед Янис Бринкис послал ученым в Ригу несколько старинных мотков нитей, интереса к ним никто не проявил:
слишком уж неправдоподобным казалось, что «песни, смотанные в клубок», следует понимать как реальный моток шерсти. Между тем тема «клубка песен» варьируется более чем в 500 четверостишиях латышской народной поэзии!
К счастью, о присланных Бринкисом материалах (сами клубки из-за невнимания к ним попросту затерялись) стало известно Гравитису, и при первой возможности в 1965 году тот отправился к краеведу, жившему в Литве, в латышском селении Висманты. По одной из версий самих жителей, история латышских поселений в Литве уводит в XIII век, ко времени немецкого завоевания Латвии. Занимавшие Южную Латвию земгалы сохраняли независимость дольше других и в конце концов ушли в Литву непорабощенными.
Известно, что у общин, в силу каких-то причин ушедших на чужбину и сохранивших там этническую замкнутость, старинные обычаи и традиции держатся дольше, чем у оставшихся на родине. Так, очевидно, произошло и в Висмантах. Многие семьи пользовались здесь узелковым письмом: по сведениям собирателя фольклора Яниса Краукстса, и в семье Бринкисов, и у их соседей — Дебейка и Бурба велись, когда были живы старики, записи на нитях, а на чердаках в деревянных бочонках хранились заветные клубки.
Увы, ко времени приезда Гравитиса от этих уникальных архивов остались лишь воспоминания, и только у Бринкиса, как память о родителях, сохранились еще два старинных мотка. Хотя принцип вязания узлов краевед знал и значение отдельных фигур понимал, прочесть весь текст не мог и оба мотка отдал для изучения Гравитису. Человек деятельный и изобретательный, Бринкис составил и свою собственную узелковую азбуку, основанную не на целых понятиях, как прежде, а на современных буквах. Свои тетрадки и образцы узлов он позже также послал Гравитису. Схожие азбуки составили и его соседи — Бурба и Дебейка.
И вот теперь, двадцать лет спустя, мы едем к Бринкису по новому адресу — в местечко Элея, что в Латвии, куда тот переехал жить к сестре. Едем с надеждой, что старик вспомнит еще какие-либо детали, касающиеся узелкового письма, какой-то незаметный штрих, который поможет подобрать ключ к расшифровке писем из совсем недалекого, всего на одно поколение отстоящего от нас прошлого.
На сиденье в полиэтиленовом мешочке с запахом нафталина — чтобы не испортила моль — лежат два мотка, подаренные некогда Гравитису, единственные на сегодняшний день материальные свидетельства существования в этих краях узелкового письма. Всего каких-то несколько десятков лет прошло с тех пор, как написаны эти необычные письма, и никак не оставляет мысль, что вдруг и сегодня еще на далеком хуторе кто-то дописывает свое узелковое «житие»... Тем более что известна женщина, умершая в 1984 году в Латгалии — Восточной Латвии, завещавшая похоронить вместе с ней клубок с летописью ее жизни.
В ожидании встречи с Бринкисом пытаюсь освежить в памяти собственные встречи с узелковым письмом, найти какие-то сопоставления с этим практически неизвестным в нашей стране феноменом человеческой культуры.
Париж. Музей человека. Сплетенные узлами стебли тростника, полоски коры, горькие травы — знак мира между двумя племенами Новой Каледонии. Узелок означает: «Вот солома и кора для постройки твоего дома, и между нами нет больше вражды».
...Фильм о жизни эскимосов северо-восточного побережья Канады из серии передач Центрального телевидения «По странам и континентам», которую мне довелось вести. Делая узлы на нескольких параллельных веревках, эскимос рассказывает сыну народные сказки, показывает сценки охоты на морского зверя, изображает белого медведя, моржа, нерпу. Другой фильм — о древней культуре острова Пасхи. С помощью веревочных фигур — знаков, очень похожих на эскимосские, Амелия Пакарати рассказывает древние мифы. Помогая пальцам губами, о а вьет историю о том, как легендарный первый король острова Хоту Матуа отправился в путешествие на каноэ в поисках новых земель для своего народа. Вязание узлов она сопровождает пением.
Лондон, экспозиция Музея человека — этнографического филиала Британского музея. С далекими морскими странствиями островитян Тихого океана связан еще один представленный здесь вид узелкового письма — сплетенные из пальмовых листьев и волокон пандануса карты океанских течений и господствующих ветров с островами и рифами в виде вплетенных раковин каури.
Ну и наконец классические, так сказать, узелковые письмена «кипу» — бахрома из длинных шнуров, завязанных узлами разной формы. Самое знаменитое в мире кипу — послание Атауальпы, последнего правителя империи инков. Перед казнью, уготовленной ему испанским конкистадором Франсиско Писарро, он успел тайно переправить из заточения письмо, представлявшее прикрепленную к бруску золота нить с тринадцатью узлами. С этого момента из всех храмов бесследно исчезли все драгоценности, которыми еще не успели завладеть конкистадоры. Эти легендарные сокровища до сих пор будоражат воображение искателей кладов и авантюристов.
Подробный рассказ о «кипу» есть в книге Гарсиласо де ла Вега «История государства инков», изданной в 1609 году в Лиссабоне. Вот строки из нее — уникальное свидетельство человека, владевшего искусством узелкового письма:
«Кипу» означает «завязывать узел» или просто «узел», а также счет. Индейцы изготовляли нити разного цвета, потому что цвет простой и цвет смешанный каждый имел свое особое значение; нить плотно скручивалась из трех или четырех тонких ниток, каждая из них прикреплялась в особом порядке к другой нити — основе, образуя как бы бахрому. По цвету определяли, что именно содержит такая-то нить: желтая означала золото, белая — серебро, красная — воинов. Предметы, не обладающие специфическим цветом, располагались по своему порядку от более важных к менее...
Некоторые из нитей имели другие тоненькие ниточки того же цвета, словно бы дочурки или исключения из общих правил: так на нитке, фиксирующей мужчин или женщин такого-то возраста, которые подразумеваются женатыми, ниточки обозначали бы число вдовцов и вдов того же возраста, приходившихся на тот год, ибо эти отчеты были годовыми.
«Кипу» находились в специальном ведении индейцев, которых называли кипу-камайу, что означает «тот, на кого возложена обязанность считать»... Они записывали в узлах любую вещь, которая являлась результатом подсчета цифр, вплоть до записи сражений и проверок, которые проводились ими, вплоть до указания, сколько посольств было направлено к инке и сколько бесед и суждений было высказано королем. Однако содержание посольств, а также слова суждений или любое иное историческое событие они не могли передать узлами, ибо узел называет число, но не слово».
Этнографы, возможно, сочтут сопоставление латышского узелкового письма с «кипу» научно не вполне корректным — слишком далеко отстоят они друг от друга во времени и пространстве. И все же какое поразительное сходство: те же годовые летописи-реестры, та же бахрома из нити-основы и свисающих от нее ниток, то же деление по цветовым характеристикам...
После долгих расспросов и поисков мы наконец подъезжаем к нужному дому. Невысокий седобородый Янис Бринкис в свои без малого восемь десятков лет сохранил живой, пытливый взгляд, и стариком его никак не назовешь. Встреча радостная. Свои мотки он узнал сразу, отлично помнил и письма-тетрадки, посланные Гравитису. С улыбкой сказал Виктору Александровичу: «Ну, теперь у тебя больше данных об узелковом письме, чем было у меня».
Это правда, и все же любые сведения из первоисточника особенно ценны, поэтому внимательно записываем каждое слово старого краеведа.
— Да, такие мотки раньше были почти у всех в Висмантах,— рассказывает он.— На шерстяной нити хранились записи обо всех жизненных событиях отцов, дедов, прадедов, о судьбах целых родов. Когда отец или мать вязали узлы, то один из них обязательно проверял, все ли точно записал другой.
— А зачем? — спрашиваю я.
— Может,— подумав, отвечает Бринкис,— делали это для того, чтобы самому для себя соотнести происшедшие события с теми знаками, которыми отмечал эти события супруг,— ведь именно на такой привязке лучше всего срабатывает память. Узелковое письмо все же довольно условно, и велись записи сугубо для внутреннего пользования, даже соседи не всегда могли их прочесть...
Едва ли у латышских крестьян имелись причины засекречивать обыденные хозяйственные дела, но и каких-то канонических приемов вязания узелков тоже, по-видимому, не выработалось. Ведь узелки были второй, чисто народной системой письма, которая лишь дополняла обычную письменность.
Впрочем, у Гравитиса есть своя версия: возможно, считает он, у латышских поселенцев в Литве и были свои резоны держать в тайне события, происходившие в Висмантах, если предположить, что между пришельцами и коренными жителями сложились не вполне дружественные отношения. Известно, что в Литве также существовало узелковое письмо разных видов. От большого знатока литовских народных обычаев, доктора биологических наук Э. Шимкунайте мы даже знаем, как обозначалось начало текста — двумя узлами, нечто вроде скрипичного ключа в нотах. Чтобы найти начало нити, нужно было размотать весь клубочек и начать читать с другого конца, привязанного к деревянной палочке.
Гравитис приносит из машины клубки Бринкиса. Один из них — моток пряжи из двух черных и двух оранжево-красных шерстяных семиметровых нитей с десятками отходящих от них ниток — «дочурок». Он более сложный и, к счастью, сохранился лучше. Просим Бринкиса расшифровать понятные ему фрагменты. До этого, я знал, с клубком ознакомилась доктор Шимкунайте, и нам крайне важно сравнить оба толкования. Быстрый взгляд Бринкиса... Его объяснение в точности повторяет то, которое он дал в первую встречу с Гравитисом: семь 30-сантиметровых жгутиков, привязанных с небольшими промежутками к нити-основе, есть знаки высокой чести, почета, любви, добрых пожеланий; возможно, это торжественный «адрес» с пожеланиями счастья и благополучия.
По поводу этих семи ниток Шимкунайте дала весьма схожее объяснение: она считает, что ими записаны какие-то приятные, торжественные события. А вот весь моток, который она сравнивает с литовскими календарями-хрониками, похоже, летопись семьи из четырех человек — мужа, жены и двоих детей.
Как же в таком случае может быть прочтена эта летопись? Отрыв одной из красных нитей, вероятно, означает сообщение о смерти хозяйки дома или замужестве дочери, ушедшей жить в семью мужа. Кое-где к связке основных нитей прибавляются отдельные «отростки» — это может означать прибавку скота, какие-то приобретения. Когда на главной нити два узелка рядом — это интервал времени, возможно, сменился год. Узел, завязанный вправо,— прибыток в доме, влево — убыль, потеря. Когда центральных нитей становится шесть — вероятно, родились дети, и теперь на хуторе шесть жителей.
Про другой клубок Бринкиса доктор Шимкунайте, происходящая из семьи потомственных лекарей, думает, что это не хроника и не медицинские записи, а скорее сценарий какого-то праздника.
Трудно сказать — правильна ли эта расшифровка. Узелки еще ждут своего исследователя. Нужно искать стариков, которые помнят древнее письмо, искать новые образцы этой письменности, искать аналогии у соседних народов. По-настоящему, всерьез этим никто еще не занимался. У Гравитиса большие надежды на молодого филолога, выпускницу Латвийского государственного университета Айю Целму, которой он и отдал оба мотка Бринкиса и его тетради с объяснением отдельных фрагментов и описанием собственной узелковой азбуки.
Кстати, в попытке Бринкиса — создать буквенное народное письмо взамен утерянного смыслового — проглядывает чрезвычайно схожая ситуация со знаменитыми прибалтийскими поясами «юостами», орнамент которых, несомненно, нес в себе определенный смысл. Юосты тоже дарили с благопожеланиями. А когда значение фигур орнамента выветрилось из народной памяти, в эти же самые узоры изредка стали вплетать латинские литеры, на основе которых выстраивалась фраза. Например: «Кого люблю — тому дарю». Широкого распространения это, однако, не получило, поскольку буквы трудно вписывать в ткань, однако сам факт появления таких поясов как продолжение особой знаковой традиции многозначителен.
Конечно, и буквенное узелковое письмо, придуманное Бринкисом и его соседями, не смогло бы войти в употребление ввиду крайней сложности и громоздкости.
И все-таки почему узелковое письмо существовало в среде людей, которые — в отличие, скажем, от инков и эскимосов — имели удобную письменность? Ответ легко найти в тех же «закодированных» поясах, рукавицах, ритуальных полотенцах, тоже наделенных информацией, которую, конечно же, можно было бы выразить в обычной письменной форме. Однако этого не делали, не писала девушка — уже и в нашем веке — парню письмо с признанием в любви, а дарила вышитую рукавицу с особым знаком. Так, наверное, и с узелковым письмом, которое прекрасно уживалось с официальной грамотой. Бумага и чернила долго не могли вытеснить привычный в сельском доме моток шерсти, а кроме того, немало было и неграмотных людей.
Что же касается особенно широкого распространения узелкового письма в сравнительно позднее время именно в Висмантах, то этому в немалой степени мог способствовать действовавший во второй половине прошлого века запрет царских властей пользоваться латинским шрифтом; запрет распространялся на Польшу, Литву и Восточную Латвию — Латгалию.
Много песен я скопила
В яблоневом садике.
Как сложу, так и спою,
Про запас в клубок совью.
А пойду в семью чужую —
Все пропетое возьму:
Будет житься весело —
По одной распутаю...
(Перевод Ю. Абызова)
Из поэтической метафоры шерстяной клубок в этой латышской дайне вдруг обрел реальность и плоть. Катись, катись, заветный клубочек, веди к разгадке.
Пос. Элея — Рига — Москва
Перевод со староиспанского В. Кузьмищева.

Жительница острова Пасхи рассказывает с помощью узелкового письма древние мифы своего народа.
Главный хранитель кипу у инков. Рисунок Пома де Айяма. 1507 год.
Фрагмент письма, выражающий, как считает Бринкис, благопожелания.
Так выглядит узелковое письмо латышей.
Краевед Янис Бринкис и Виктор Гравитис, изучающий латышскую народную культуру.


Соседи великанов

ГОСУДАРСТВО ФИДЖИ
расположено в юго-западной части Тихого океана, на двух крупных островах: Вити-Леву и Вануа-Леву и огромном количестве мелких. Площадь — 18,3 тыс. кв. км. Население — 715 тыс. чел. Получило независимость в 1970 году.

ПОТОМКИ МБАУ

Можно ли называть государство маленьким, если в восточной его части уже настал сегодняшний день, а в западной — идет вчерашний?
Можно, если это государство — Фиджи, а путешествие из сегодня во вчера (или из сегодня в завтра, это уж откуда идти) может уложиться в два шага. Строго говоря, на линию перемены дат нанизан из архипелага Фиджи только один островок Тавеуни, но зато для всей страны предметом гордости служит то, что в стране выходит «самая ранняя газета в мире» — «Фиджи таймс», а на востоке островка Тавеуни выходит одновременно листок «Тавеуни пост», помеченный завтрашним числом. При этом мировые новости в обоих органах печати — одинаковые.
Это лишь одна, скорее забавная, особенность государства.
Вообще же Фиджи с самого открытия их европейцами не укладывались в привычные рамки. По тогдашним — и не изжитым по сей день — расистским представлениям люди с черной кожей и курчавыми волосами стоят (и всегда стоять будут!) на самой низкой ступени развития. Чем светлее кожа, тем цивилизованнее народ. И потому полизийцы — соседи фиджийцев: тонганцы, таитяне, гавайцы, у которых были зачатки государственности и власть наследственных королей,— должны были по всем статьям превосходить фиджийцев, чернокожих меланезийцев.
Но на Фиджи уже к приходу европейцев сложились два государства: королевство Токомбау во главе с королем Мбау на острове Вити-Леву и союз племен лава, возглавляемый Маафу, на Вануа-Леву. Более того, фиджийцы издавна славились как искусные строители лодок, способных принять на борт много людей и преодолеть сотни километров океана. Даже тонганцы — уж на что умелые кораблестроители — и те частенько заказывали на Фиджи лодки, а потом перепродавали их на далекие острова.
В 1874 году архипелаг был объявлен колонией Великобритании. Климат Фиджи — не жаркий, земля — плодородна, да еще обилие чернокожих, прирожденных — по тем же расистским представлениям — рабов. Однако колонизаторы недооценили фиджийцев: эти отличные мореплаватели и воины яростно юс противились подневольному труду. За сто лет господства англичанам не удалось разрушить традиционную сельскую общину Фиджи. Для работы на плантациях стали вербовать нищих безземельных индийцев. И сегодня — в этом еще одна особенность Фиджи — в стране национальное меньшинство (официальный статус местных индийцев) превосходит численностью официальное большинство. Эта особенность осталась в наследство от колонизаторов, как и то, что индийцы не имеют права владеть землей, а арендуют ее у фиджийских вождей.
Еще в прошлом веке была создана фиджийская письменность латиницей, и сегодня фиджийцы — один из самых грамотных народов Океании. Языковой проблемы, как на других островах Меланезии, где в соседних долинах живут люди, совершенно не понимающие друг друга, здесь тоже не было: на основе диалекта мбау сложился единый фиджийский язык.
Фиджийцы-учителя с прошлого еще века поднимали грамотность своих светлокожих соседей, дальних и близких. Процент учителей среди населения здесь высок.
И эта не последняя по значению особенность принесла черным людям с архипелага Фиджи уважение на островах Южных морей.
Л. ОЛЬГИН
(См. 3-ю стр. обложки)


Далекое-близкое

«О МОГУЧЕЕ СИНЕЕ НЕБО, ПРОШУ ТЕБЯ...»
ЭЛЕОНОРА НОВГОРОДОВА, кандидат исторических наук

Провожая нас, бабушка водителя Мамеда вышла на дорогу, неся корзину с помидорами — в горах их не бывает,— и напутствовала всех:
— Пусть будет счастливой ваша дорога...
С этим благопожеланием мы и начали свой маршрут. Он пролегает по горным районам Казахстана, где нам предстоит вести поиск памятников древней культуры и делать их полное описание. Работы нашего отряда вместе с результатами поисков других многочисленных экспедиций Института истории, археологии, этнографии АН Казахской ССР лягут в основу Свода памятников, который создается ныне в республике под руководством доктора исторических наук К. М. Байпакова.
Мы поднимаемся вверх по ущелью, к далекому пока Ассы-Тургенскому плато.
— Мне кажется, здесь нужно искать петроглифы,— оглядывая стены ущелья, тихо, как всегда, говорит Айман Досымбаева, мой верный друг и спутница.— На таких полированных скалах не может не быть рисунков...
— Да ты лучше посмотри, какие они отвесные, там и в древности не за что было уцепиться...
Но Айман уже карабкается — без промедления, страха и сомнений, предпочитая не говорить, а действовать.
Возвращается недовольная собой: рисунков нет.
Да, не в каждом ущелье могут встретиться святилища, подобные Тамгалы. На скалах Тамгалы уже какой век танцуют маленькие человечки, несутся колесницы, смотрят на мир с высоты большие солнцеголовые божества... Первые исследователи этих петроглифов — А. Максимова, А. Ермолаева и А. Марьяшев — долго работали с этим уникальным памятником, и во многом благодаря им он известен ныне за пределами Казахстана.
А наскальные рисунки, выбитые на береговых скалах Байконура? Их исследуют карагандинские ученые во главе с молодым археологом Виктором Новоженовым, причем многие петроглифы выбиты так высоко, что, если бы не альпинистские навыки Алексея Марьяшева, они остались бы недосягаемыми для исследования.
Мы выбираемся на гряду. И вдруг... На фоне снежных гор, на вершине перевала открывается серебряный купол. В этой высокогорной долине, на Ассы-Тургенском плато, в северных отрогах Заилийского Алатау, идет строительство обсерватории. Это и привело нас сюда: нельзя, чтобы в ходе большой стройки исчез хотя бы один памятник.
После короткого знакомства с хозяевами обсерватории начинаем осмотр территории.
Перед зданием обсерватории — большой курган саков. Древние могилы встречаются на всей территории стройки, и мы, пользуясь случаем, прослеживаем кострища и следы погребений. Около домика научных работников видим каменное изваяние древнетюркского времени редкой красоты. Не часто встретишь теперь в долине столь совершенный древний монумент, а когда-то они стояли всюду, где жили древние тюрки, которые ставили поминальные оградки и памятники предкам. Сегодня «каменных баб» проще увидеть в музеях Алма-Аты, Джамбула, Чимкента, Фрунзе...
Спрашиваю сотрудника Института астрофизики Казахской академии наук Владимира Алексеевича Ляджина:
— А почему, собственно, для обсерватории выбрано именно Ассы-Тургенское плато?
— Ассы предложил Константин Матвеевич Саламахин, астрофизик, большой знаток этих мест. Во-первых, мы подсчитали число ясных ночей. Заметили интересную закономерность: в Ассах даже после пасмурного дня наступает ясная ночь. К тому же плато расположено на высокогорье и, что еще важнее, в стороне от больших городов, над которыми всегда висит дымка. Здесь необычайно яркие звезды, это связано с уникальной прозрачностью воздуха — вот второе достоинство места. Третье преимущество Ассов, тоже важное для наблюдений,— самая малая турбулентность воздуха, а значит, и незначительное «дрожание» звезд.
Поздно вечером, когда над плато зажглись низкие звезды, астрофизики пригласили нас в обсерваторию — посмотреть на небо «вблизи». Работа с аппаратурой требует постоянной, устойчивой — и весьма низкой температуры. Борясь с движением воздуха, ученые никогда не обогревают обсерваторию. Телескоп метрового диаметра доставлен сюда из Йены, собирали его, так же как и купол обсерватории, мастера, прибывшие в Ассы из ГДР. Другой телескоп, еще более мощный (диаметром 2,6 метра), сделан в Ленинграде.
Молчаливые и сосредоточенные люди в тулупах, живущие среди звезд и туманностей, вызывали уважение и даже зависть. Мы спустились по гулкой темной лестнице, а они остались на рабочих местах до утра...
Необычное это плато в Ассах. Древние его обитатели, люди наблюдательные и несуетливые, сумели по достоинству оценить здешние места. Им были, видимо, знакомы понятия, которые сейчас называют «стабильные факторы местности», например — открытость горизонта. Современные ученые, работающие в Ассах, замечают, что эта открытость обеспечивает наибольшую длину дня в восточной и западной частях плато. Где же еще, если не здесь, совершать жертвоприношения Голубому Небу, Солнцу, Луне? А ведь именно эти культы и были главными в жизни древних племен. И где, как не здесь, выбивать на скалах бога неба — Солнце и ритуальные танцы в честь его восхода?
Вся долина — это усыпальница многих поколений. Сменялись народы: уходили одни, приходили другие, а это место оставалось свято как для скотоводов, так и для земледельцев. И те и другие неизменно почитали Великое Солнце и Голубое Небо. На одной из вершин мы обнаружили руническую надпись: «О могучее синее небо, прошу тебя...»
Рядом с могилами и курганами совершались жертвоприношения предкам, в память о предках высекали «каменные бабы» («баба» в тюркских языках означает — отец, предок) с жертвенным сосудом в руке, в красивом головном уборе, в кафтане с глубоким запахом, как у кочевников. Нам повезло: мы нашли изваяния, ранее неизвестные, и убедились, что жизнь на Ассы-Тургенском плато не прекращалась и во времена кыпчаков, сменивших древних тюрков.
Живя на плато среди астрофизиков, созерцая звезды, измеряя и считая некрополи древних, остро ощущаешь быстротечность времени, необъятность Вселенной. Кажется, совсем недавно (около тысячи лет назад) сидел на этом же месте человек и высекал портрет своего предка. Он обращался с мольбой к Великому Небу, тому самому небу, в которое вторгаются сегодня астрофизики лучом лазера...
хр. Заилийский Алатау, Казахская ССР
(См. 4-ю стр. обложки)


<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz