каморка папыВлада
журнал Костёр 1988-03 текст-3
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 19.08.2019, 01:33

скачать журнал

<- предыдущая страница следующая ->

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ФОТОГРАФИИ 

КАКИМИ МЫ БЫЛИ

В конце тридцать четвертого года мой отец, издательский работник «Узгиза», был направлен из Ташкента на учебу в Ленинградский Восточный институт. При институте находилось общежитие студентов и слушателей курсов. Многие из них были люди семейные, и поэтому в коридорах дома № 30 по улице Герцена с утра до вечера звучали голоса и смех детворы.
Мы были детьми многих народов Востока. Братья — Рома и Валя Байджановы — узбеки. Ахмет Валитов — казах. Помню маленькую чернявую Мару — туркменку. Были среди нас буряты, татары, башкиры, киргизы, уйгуры, русские. Словом, нестоящий интернационал. На кухнях вкусно пахло борщами, пельменями, пловом, кушаньями едва ли не всех народов страны.
Первой взрослой книгой стал для меня «Чапаев» Дмитрия Фурманова. Все мы по пять-шесть раз смотрели кинокартину «Чапаев».
Помню анекдот той поры. Контролер спрашивает мальчишку. «Я вижу тебя уже двадцатый раз. Неужели не устал?» А тот в ответ: «Буду ходить, пока Чапай не выплывет!»
Игра в чапаевцев была тогда у нас самой любимой. У меня была самодельная деревянная шашка с алым шелковым темляком — шнуром с кисточкой от коробки из-под духов «Кармен». Старшие ребята имели даже бурки из одеял, папахи и рисовали у себя на верхней губе лихо закрученные усы.
Летом тридцать шестого началась гражданская война в Испании. Отец вечерами читал газеты, и мы обсуждали с ним сообщения ТАСС и корреспондента «Правды» Михаила Кольцова.
В нашей комнате, на стене, как и в большинстве квартир ленинградцев, появилась большая карта Испании. И мы, дети, переставляли на ней булавки с красными и черными флажками, радуясь успехам республиканских войск, огорчаясь, когда радио, газеты и хроникальное кино приносили дурные вести с фронта.
Я волновался: неужели нельзя хоть чем-нибудь помочь республиканцам, их семьям и детям? Может, есть где-то организации, где принимают деньги в фонд помощи республиканцам?
Мне было немножко стыдно, что маловато у меня денег — удалось накопить за счет завтраков в школе рубль. Но его-то я и послал вместе с письмом, прямо в конверте, в редакцию журнала «Чиж». Умная Маша (своего рода прототип Маши искусницы) просила прислать в редакцию мою фотографию.
Так эта маленькая фотокарточка летом 1937 года попала на страницы журнала «Чиж». А рядом, под рубрикой «Наши друзья и помощники», были портреты других девочек и мальчиков, приславших свои сбережения для помощи испанским республиканцам. Кроме того, было указано — кто и сколько прислал денег. Меньше всех прислал я и чуть не заплакал от стыда.
Хорошо помню я день, когда летом 1937 года в Ленинград прибыла пароходом первая группа испанских детей, эвакуированных в Советский Союз.
В порту их встречать мне не довелось, но увиделся я с ними в саду Дворца пионеров. Они вошли в сад с поднятыми вверх кулаками — «Рот-фронт!». Мы обнимали и целовали малышей, а сверстникам отвечали: «No pasaran!» — «Они не пройдут!» И этим было сказано все.
Осенью 1937 года отец окончил курсы и наша семья возвратилась в Ташкент.
Соседские ребята, оказывается, узнали, что, живя в Ленинграде, я помог своим рублем республиканской Испании. Пионер Тимур Валиев показал мне номер «Чижа» и похвалил. И никто не сказал: «Почему же ты внес денег меньше всех?»
Какими мы были?..
Думаю — мы были самыми обычными детьми. Уверен, что многие мои сверстники (а нам уже под 60 и больше), когда трудно приходилось, не раз произносили мысленно: «Но пасаран! Рот-фронт!» И тогда отступали трудности, становилось веселее и светлей на душе.
Р. Булатов


ОТ ВРЕМЕН СТАРИННЫХ

Белое чудо - холмогорская резная кость

Декабрьским морозным утром 1757 года поморы отец и сын Дудины кружным путем через северные города Вельск и Шенкурск, по Двине-реке, с торговым обозом по зимнику, повторяя путь своего земляка Михайлы Ломоносова, отправились из Холмогор в Петербург. Встретила их столица слякотным хмурым утром.
Отыскали отец и сын Академию наук. Шапки сняв, низко в пояс кланялись. Привели их в канцелярию, спрашивают:
- Кто такие?
- Куростровской волости будем, Осип Христофоров сын Дудин, — отвечал старший, да с сыном, Петром.
- А с чем в Академию прибыли?
— А вот с чем, — отвечал Дудин-старший. Стал развязывать котомку наплечную, вытянул увесистый сверток. Развязал он тряпицу, так и ахнули все присутствующие. И пошла по рукам кость кривая, мамонтовая, фунтов двадцати весу. И была та кость искусно покрыта узорами. Заворожил всех той костью холмогорский мужик, а сам держал думку заветную: устроить сына своего, Петра, в гимназию при Академии наук для обучения рисовальному художеству. И добился-таки своего. Были они, Дудины, от роду своего головастыми да грамотными, даром что из крестьян. Дед и отец семейства, Христофор, был одним из образованных людей в Холмогорах. За свою жизнь собрал он библиотеку, детей и внуков грамоте обучал. Это от «Арифметики» и «Грамматики», ему принадлежавших, начал свою учебу и земляк его Михайло Васильевич Ломоносов. Он-то и рекомендовал Петра Дудина для учебы в гимназии.
Обосновались Дудины прочно в Петербурге. Петр в гимназии учился, а Осип Христофорович занимался художествами.
А скоро и государыня Екатерина прослышала про искусного мастера из холмогорских мужиков. Призвала его ко двору. Не сробел и тут Осип Дудин, разложил перед ней изделия свои, объясняет, что да как:
— Это вот кость моржа-зверя, что во студеном море Белом живет да на Грумант-острове. Его охотой промышляют да кость-то в дело наше художественное пускают. А другорядь повезет, так можно и мамонта клык прикупить. Он хоть и дорог — по шести рублей за фунт, — да зато краше его нет материала. Ну, а коль ничего нет, так сподобились косторезы холмогорские и дешевую кость коровью так обрабатывать, что от дорогой-то и не отличишь.
Пришлись по вкусу императрице украшения из белоснежной кости, и стала она заказы давать Осипу Дудину, чтоб резал он для нее кубки торжественные да нарядные. И нарекла она художника куростровского вольным мастером костяного цеха.
Не было в ту пору в Петербурге мастера, равного Осипу Христофоровичу. Он был одним из первых косторезов, снискавших славу и почет, — крестьянин Холмогорского уезда Куростровской волости.
Стоял июль — макушка лета, пора экзаменов, и приехала я в Ломоносово поступать в эту удивительную школу — «косторезку»...
Учеба моя началась совсем не так, как я себе представляла. Я-то думала, что дадут нам сразу кость, резец в руки и будем мы чудо-работы делать. Но вместо этого выдали нам досочки, гвозди, и стали учить нас инструмент делать и ящички деревянные для его хранения. Инструмент-то у костореза необычный, такой, что ни в одном магазине его не купишь, и каждый мастер изготавливает его сам, на свой вкус. Похожие на толстые иголки с деревянными ручками, только не гладкие, а с зазубринами - это втиральники. А остро заточенные царапки для гравировки по кости — клепики. Пришлось мне научиться и пилить, и строгать, и напильником работать. Не обойтись без этих навыков в работе с костью. А самый главный инструмент костореза — бормашина, та самая, которой работает зубной врач. Пришлось и ее осваивать. Машина-помощница, как нам объяснили, все основные операции выполняет быстро и чисто. А я смотрела на работы мастеров минувшего времени и думала: как же они-то без нее обходились?
Мастером у нас был знаменитый косторез - лауреат Государственной премии РСФСР имени И. Е. Репина Николай Дмитриевич Буторин. Он рисовал в нашей мастерской за отдельным столиком у окна. Иногда достанет мастер из ящика стола большой кусок бивня мамонта, положит его ближе к свету и смотрит. Долго смотрит. То с одной стороны, то с другой, то покрутит его и еще найдет такое положение, какого вроде не было. И думает о чем-то. О чем?
Мы тогда первую свою работу начинали делать - маленькую рамочку для фотографии. Я два комплекта кости испортила: то оклеила криво в первый раз, то пропилила не по рисунку во второй. Николай Дмитриевич вздохнет печально, покопается в ящике своего стола и достанет еще косточек — чистеньких, отбеленных, а я беру их, виновато глаза прячу — стыдно. Потом сажусь на место и начинаю все снова. А он сидит за своим столиком у окна и все смотрит и смотрит на свой кусок бивня, и думает, и думает. «Наверно, и ему тоже иногда тяжко бывает — не придумывается», — думала я, глядя на мастера. Рамочку закончили, принялись за мелкую скульптурку — куничку, что нам Николай Дмитриевич для образца делал. У некоторых уже и эта работа к концу подошла, а он по-прежнему доставал из ящика кусок кости дивного нежно-розового оттенка, ставил его на стол, направлял на него свет и смотрел. Спрашивать не решались. Подходили к нему по делу, спрашивали по делу, а сами томились ожиданием: что же будет? Во что же в итоге может превратиться этот мамонтовый чурбачок?
И вот однажды утром мастер надел фартук до самых пят, на голову — берет, на нос очки нацепил, достал кусок бивня, какой-то эскиз и вышел в соседнюю мастерскую. Три часа до обеда там жужжала циркулярная пила, визжал наждачный круг, и мы по очереди заглядывали в замочную скважину, пытаясь хоть что-то разглядеть. А после обеда обнаружили на столе у мастера небольшую изогнутую вазочку. Была она пока без рисунка, готовая к работе. И мы измучились в ожидании следующего занятия.
Наутро мы наблюдали, как рождается чудо. Окружили стол плотным кольцом и смотрели почти не дыша. А он, кажется, даже не замечал нас. Он творил. Берет в руки царапок для гравировки — остро отточенный клепик, прижимает его пальцем, как бы отталкивает от руки — раз, два, три, — и готова на костяной поверхности бороздка-углубление. То закрутит резец, и готов завиток. Ловко руки двигаются: поцарапает немножко, отставит в сторону работу, посмотрит издалека, снова что-то подправит. Мы продолжали смотреть. День смотрим, два, неделю. Только ничего, кроме царапушек, на кости не видим. Сколько в таком ожидании времени прошло — не помню. Только однажды достал Николай Дмитриевич баночки с особыми, специальными красками и стал их втирать деревянной палочкой в царапинки. Не спеша работает, каждый штрих рассматривает, думает о чем-то, а мы за его спиной извелись от нетерпения: ну, что же там такое?
И наступил день, когда мы увидели работу Буторина в готовом виде. Называется она «Олень с куропаткой», рисунки выполнены в технике цветной гравировки. У оленя того глаза огромные, добрые. Стоит он среди зелени и цветов, рога раскинул ветвистые, а на рогах у него — куропатка.
Потом работа Николая Дмитриевича «Олень с куропаткой» попала в музей. Пусть такой красотой все любуются.
Наталья ИЛАТОВСКАЯ
Рисунок Е. Аникиной

Страна Поэзия

О замечательной индейской поэтессе и общественной деятельнице из Канады Полин Джонсон (1861-1913) мы уже рассказывали о нашем журнале («Костер», 1985, № 3). Ее поэзия повествует о судьбе североамериканских индейцев, отстаивающих свою свободу и независимость на земле, исконно принадлежавшей их предкам.

ВОРОНЬЕ ГНЕЗДО
Гнездом Вороньим в вышине
Нависли камни, а на дне
Клокочут, сдерживая бег,
Потоки беззаконных рек.
Зажатые, как в западне,
Гнездом Вороньим.
Пустынник-гриф найдет ночлег
На гребне гор, что человек
Нарек в суровой стороне
Гнездом Вороньим.
Седые клочья льнут к стене,
Ползут по голой крутизне,
Где солнце, ветер, дождь и снег
Сражаться призваны навек
С недвижным в каменной броне
Гнездом Вороньим.

ИГЛЫ ДИКОБРАЗА
Обожженная солнцем равнина,
бесприютная плоская степь,
Ни холма, и только на юге
синеватая горная цепь,
Ни ручья — простор бесконечный
порыжелой травой зарос,
Кое-где стреловидный кактус
и побеги индейских роз.
Ни дымка, ни людского жилища,
но дорога укажет вам
На скалу, под которой гордо
островерхий стоит вигвам.
Там, под огненным солнцем прерий,
неприметно для чужака,
Нейкья иглами дикобраза
украшает шкуру быка.
Нейкья, девушка племени сиу,
Нейкья, младшая дочь вождя,
У нее серебристый голос,
Звонкий, словно капли дождя,
У нее золотистые пальцы
и глаза, что ночи черней,
У нее такая улыбка,
что вовек не забыть о ней.
День-деньской поет на пороге:
«Вы куда уходите, дни?
Неужели на белом свете
только прерии есть одни?»
И в далекой Стране Восхода,
ненасмешлива и робка,
Дева иглами дикобраза
украшает шкуру быка.
На просторе западных прерий,
где в тумане солнце встает,
Вдалеке от людского гула
Нейкья плащ любимому шьет.
Так зачем же белым торговцам
проводить здесь долгие дни,
Ждать улыбки и кроткого вздоха —
неужели не знают они
Об охотнике краснокожем,
о недавнем госте отца —
Он с вождем выкуривал трубку
и на дочь смотрел без конца.
Через десять лун он вернется
из-за синих гор, а пока
Нейкья иглами дикобраза
украшает шкуру быка.
Перевел с английского Р. Дубровкин
Оформление О. Филипенко


ЖУРНАЛ ПОД ДИВАНОМ
Константин ВАСИЛЬЕВ
рассказ
Рисунки Ф. Васильевой

День тянется, тянется... А потом вдруг наступает вечер.
Встать, умыться, застелить кровать, попить чаю, сходить в булочную, посидеть на диване, полистать журнал... Все лето ушло на какие-то мелочи! Пройтись по улице, постоять у витрины, дома поужинать, лечь спать... Вся жизнь ухолит на какую-то ерунду!
Вся надежда у Славки была на это лето; он и план примерный набросал: сходить в поход на несколько дней, в заброшенную шахту спуститься, овладеть английским языком — пригодится в будущих странствиях... Но вот сегодня последний день каникул, и не было ни похода, ни шахты... Учебник английского, правда, он взял в руки — один раз, перелистал. Ему попался текст про мальчика, который встает утром в семь часов, делает утреннюю гимнастику, завтракает, идет в школу, где у него пять или шесть уроков...
Завтра — первое сентября! Славка встал стремительно, пошел на кухню, как будто собираясь схватиться за какое-то дело, ремонтировать что-нибудь, сверлить, забивать... Потом он дернулся в коридор. Там пальто висят, обувь стоит на полке... Дверь на балкон была открыта настежь — из-за духоты. На улице тоже душно. Славка взялся за перила балкона, представляя, что стоит на капитанском мостике. Он напряг мускулы — словно проверяя прочность ограждения. Словно собираясь сломать его — не столько руками, сколько напряжением воли!
Рядом с домом проходила дорога. За дорогой — речка: слабая, городская, сдавленная с двух сторон толстым, грубо залитым бетоном. За речкой стояли дома — такие же пятиэтажники, как и Славкин. Такого же цвета, с такими же балкончиками.
В комнате журнал подвернулся под руку, Славка взял его, начал читать с середины первое попавшееся... Сейчас оказаться бы снова в начале лета, по-новому прожить бы эти три месяца. Он разозлился сам на себя: а, фантазии строишь! Время вернуть? И убил бы его так же точно — впустую, все впустую.
Он отбросил журнал: читал я его, он старый, валяется тут сто лет... Славке казалось, что и он сам как-то сильно сдал за это лето, постарел, как будто ему самому сто лет уже, не меньше — такая усталость на него напала.
Журнал потом под диван завалился. А Славка сидел за столом. Дождь пошел бы... Есть что-то спасительное в дожде.
Мать вернулась поздно. Славка слышал: открылась входная дверь, увидел краем глаза: зажегся свет в коридоре. Он лежал на диване. В темноте. А что? Кому какое дело? Хочу и лежу, да, в темноте... вам-то что? Он заранее рассердился на мать: ведь обязательно поинтересуется, почему он сидит без света? Все вокруг какие-то страшно любопытные!
— Ты где? — позвала мать.
— Здесь,— он не сразу откликнулся.
— Спишь?
Славка чуть не взорвался: если б спал, то молчал бы, а он подал голос, так что само собой ясно, что не спит, зачем задавать кучу ненужных вопросов?
— Ужинать будешь? — спросила мать.
— Нет,— бросил Славка. Он встал, включил свет, достал учебник с полки - он только что принял решение и торопился исполнить его. Все-таки — английский! Все-таки — до завтра еще остается какое-то время и он успеет что-нибудь подчитать, запомнить... И получится, что лето все же не полностью пропало, хоть что-то полезное он сделает в последний момент! Английский пригодится тебе, когда отправишься в путешествие, и можно английских писателей в оригинале читать, и вообще, это как первый шаг, первый решительный поступок, а следом и остальное приложится: походы, в спортивную секцию записаться, бегать кросс по утрам...
Славка достал тетрадь — новую, чистую. Он набрал в ручку чернил — наполнил до отказа, чтобы потом не отвлекаться, чтобы сесть за стол и — работать, работать... На обложке тетради он написал аккуратно: English. Буква «S» вышла не очень красиво, он расстроился, чуть даже не бросил ручку. А потом взял другую тетрадь. А эту, вроде как испорченную, спрячем куда-нибудь подальше... На столе валялись книги и журналы, Славка убрал их: расчистил поле для деятельности. Книги — на полку, а журналы в стопку, по номерам. Одного номера не хватило — того, что соскользнул с диванной спинки на пол. В принципе — пусть там валяется... Нет, Славка полез доставать его: перед тем как за дело браться, нужно полный порядок вокруг навести.
Казалось бы, чего проще: поднять журнал с пола, а целая проблема выросла. Сверху до него не дотянуться, с одного бока стол стоит впритык. Если стол отодвинуть... Нет, его и некуда двигать, шкаф не пускает. Если уж отодвигать, то сам диван!
У Славки голова вдруг закружилась — от того, что наклонялся, тянул стол, пытался приподнять диван... Душно. Вот так всегда: человек собрался работать, изучать иностранный язык, творить что-нибудь... и сразу куча препятствий: какой-то дурацкий диван не сдвигается с места, какой-то журнал не вытащить из-за него!
Славка еще потянулся — как будто надеясь, что пальцы удлинятся каким-то образом или сам журнал придвинется... Но нет, нет, поражение, все безуспешно, все зря.
Он прижался щекой к диванному боку: душный он, колючий... неласковый. Весь этот диван — толстый, душный, набитый ватой... какая-то обреченная сдавленность в нем: чем-то начинили и зашили наглухо, пружины сдавили, и они должны существовать там в темноте, без воздуха... не разогнуться! Славка чуть не заплакал, думая то ли о диване, то ли о себе самом: что же никак не выпрямиться, не расправить плечи, не вдохнуть полную грудь воздуха — холодного, чистого, на ветру?
Прижимаясь к дивану, он видел одним глазом: за диваном свой особый задиванный мир. Свет от лампы падает вдоль стены, стена вся в неожиданных буграх и вмятинах, а всегда казалась ровной. Шершавая некрашеная фанера - сзади такой диван, в то время как спереди, сверху, то, что на виду, обтянуто красивой материей, подлокотники покрыты лаком. На фанере лежал толстый слой пыли. Дохлый паук валялся вверх лапками, отбрасывая косую мизерную тень. И журнал туда упал - как космический корабль в лунный безжизненный пейзаж. Упал и покалечился - подмялись страницы, обратно ему не взлететь...
Отец задержался: делали у них в бухгалтерии отчет. Отец принес Славке карандаш.
— Это тебе. Смотри, со стирательной резинкой на конце.
Славка обрадовался карандашу. Он заточил его осторожно и попробовал, как он пишет. Славка решил, что нужно приспособить новый карандаш для какой-нибудь особой цели. Например, отправившись в поход, он заведет обязательно походный дневник и будет делать записи этим вот карандашом. Ручку с собой не потащишь: и большой запас чернил требуется, и чернила расплываются от воды... под дождь ведь можно попасть; твой плот или корабль пойдет ко дну, и ты вместе со своими путевыми записями окажешься в море... Карандаш он привяжет крепким шнурком к блокноту - это и будет походный дневник.
Английский он отложил. Не насовсем, а до завтра. Завтра — первое сентября, первый день учебы, первый день осени - как бы отчетливая черта, от которой лучше всего начать новый разбег.
Славка уложил учебники в портфель.
Мама повесила отглаженную рубашку на спинку стула.
— Слава, вот рубашка на завтра.
— Да, - сказал Славка.
Он сидел на краешке дивана. Мама присела на стул.
- Все уложил — учебники, тетрадки? — Она тронулась рукой до его портфеля.
- Да, — ответил Славка. Ему хотелось, чтобы мама еще что-нибудь сказала — что-то значительное и... утешительное, даже ласковое... Раньше было много разговоров с учителями, с родителями, с одноклассниками... со многими людьми, но все обрывалось, не дойдя до чего-то главного, до самой важной мысли.
Мама поднялась.
— Ну ладно. Завтра рано вставать, ложись.
Славка кивнул слабо: да, вставать, рано... Лето кончилось, как его и не было. Снова по кругу: первое сентября, осень, постепенно переходящая в зиму, зима... Славка сидел, сгорбившись, подавшись вперед, рассматривая ножку стола и плинтус. Если лечь и выключить свет, то это уже все, день кончился безвозвратно, а так., вдруг что-нибудь случится под конец? Вдруг кто-то из одноклассников прибежит, несмотря на ночь, с важным известием. Или почтальон постучит: вам срочное письмо! Или красивая девочка попросится на ночлег: она из другого города, из Москвы откуда-то... даже из какой-то другой страны, чуть ли не из космоса, с другой планеты, она заблудилась, потеряла спутников, постучала в случайную дверь. Он поставит чайник, нарежет хлеба, сыра, колбасы, они будут сидеть на кухне.
Было около одиннадцати. Делать нечего — нужно ложиться.
Ночью звуки доносятся очень отчетливо: вот машина проехала, вот женские каблучки застучали торопливо по тротуару, вот закричали кошки, что-то не поделив, ссорясь. Фонарь с улицы освещал сквозь штору часть стены, краешек географической карты. Славка смотрел на карту — каждый вечер он играл в одну и ту же игру: намечал маршрут для своего будущего путешествия. Главное на первой стадии — добраться до Черного моря. Из Черного — в Средиземное через Босфор. Мимо Мальты, мимо Гибралтара выходим в Атлантику, сворачиваем на юг к Святой Елене и дальше выдерживаем курс на мыс Доброй Надежды...
Огибаешь Землю и возвращаешься в то место, откуда выступил!
Все-таки странно, что Земля круглая. Вернее, не странно, а иногда просто не укладывается в голове, что земной шар, вращаясь, летит в пустом пространстве. На шаре — моря, леса, люди в городах и маленьких поселениях... Если издали взглянуть, огромная планета выглядит как мячик. А если из очень дальнего космоса бросить взгляд, тогда всего лишь светлая точка среди многих других точек, среди миллионов планет и звезд. И ничем не выделяется среди них, никак не дает знать о себе, ни особым свечением, ни размерами... То есть... да, если есть другие люди, цивилизации, разумные существа, как же они узнают о нас, что мы здесь существуем: живем, дышим, ходим туда-сюда, разговариваем, встаем утром, ходим в школу, ложимся вечером спать, чему-то радуемся, от чего-то мучаемся... Как они догадаются об этом?


Салют, увлеченные!

Харьковский дворец пионеров

Пионерскому цирку «Улыбка» при Харьковском дворце пионеров исполняется 25 лет. «Костер» поздравляет юных артистов и их бессменного руководителя Савелия Моисеевича Вертейма со знаменательной датой! А рассказать о своем цирке мы попросили самих ребят.
Аня Богданова. В раннем детстве я, как и все дети, мечтала выступать в цирке, стать знаменитой артисткой, но это была лишь «розовая» мечта. А как попасть в цирк, я не знала.
Как-то раз осенним днем я вдруг прочитала объявление о наборе в пионерский цирк, которое висело у нас в школе. У меня сразу забилось сердце. Возле объявления толкались мальчишки и девчонки. Они тоже желали испытать себя в цирковом искусстве.
Я тогда была очень стеснительная. Но все же решила: «Была не была!» Первое время приходилось трудно, ведь у меня — никакой подготовки. И еще я считала, что поздно начала заниматься — с шестого класса. Мое первое выступление состоялось в номере «групповых жонглеров». Я очень волновалась перед выступлением, даже две ночи не могла спать спокойно. Потом ребята меня поздравили с первым удачным выходом на сцену. Моей радости не было предела!
Ира Тулинова. Я в цирке три года. Оценив мои способности, Савелий Моисеевич поставил меня в номер «Веселые поварята». Мы выступаем вдвоем С Аней Богдановой. С ней мы все время работаем над усовершенствованием номера.
Каждую зиму наш цирк выступает на новогодних елках. А летом ездим с концертами в пионерские лагеря. В прошлом году даже побывали на гастролях в Польше.
Недавно выступали на фестивале, посвященном 70-летию Великого Октября!
Саша Островский. Мне здесь нравится. Особенно силовая акробатика. Я умею делать кульбит, стойку на руках, сальто с трамплина, «крокодила» (это такая стойка на руке, когда тело параллельно земле). Все эти разминочные упражнения, «березки», «мостики», наклоны, которые надо повторять сотни раз, — не цель. Цель — цирковой номер, улыбки зрителей, аплодисменты. Цель — радость!
Н. Н. Отец у меня сильно пил. Я остался после репетиции, говорю Савелию Моисеевичу: «Хочу, чтобы мать развелась с отцом. Я требую, а она только плачет. Если не разведется, не знаю, что натворю!» А он вынул свой традиционный термос с чаем, помолчал и сказал: «Отец — всегда отец. У тебя брат младший. Уйдет отец — как жить будете? Об этом подумал? Матери надо помогать, вот что».
Миша Усов. Я сам себя боялся. Пришел в пионерский цирк, смотрю — один шесть колец кидает, другой сальто крутит, третий на моноцикле (одноколесном велосипеде) катается. Нет, думаю, не нужен я здесь — ушел. Савелий Моисеевич обратно привел... Теперь я в себе уверен. У меня уже петух дрессированный, такой красавец!
Савелий Моисеевич Вертейм. Родители мои работали до войны в Харьковском цирке. Каждый день я приходил туда за три часа до представления, усаживался на барьер и слушал рассказы главного униформиста дяди Зорова. Он разговаривал со мной, а сам в это время раскрашивал опилки в разные цвета. Зрители радовались, глядя на разноцветные узоры и цветы, усыпавшие манеж. После первого же конного номера ничего нельзя было разобрать, но на следующий день дядя Зоров снова принимался за свою работу. У него я научился любить цирк.
В шесть лет отец купил мне маленькую скрипку и блестящий, хромированный, с оглушительной трещоткой велосипед. На велосипеде я каждый день показывал мальчишкам во дворе разные трюки, а скрипку на одном из таких «концертов» раздавили. Вторую скрипку разбомбили фашистские самолеты, сам я случайно остался жив. Третьей скрипки уже не было — шла война. Так я и не стал музыкантом, зато стал цирковым артистом. Когда я выезжал на гастроли, мне нравилось объяснять восторженным маленьким зрителям цирковые тайны. Все сильнее и сильнее меня тянуло к детям, и в 1963 году я организовал пионерский цирк «Улыбка». И ошибки были, и неудачи, трудное было время... и замечательное! Ведь через мои руки прошли тысячи детей.


КАК МЫ НУЖНЫ ДРУГ ДРУГУ!

Леэло ТУНГАЛ
Первый сборник эстонской писательницы Леэло Тунгал вышел в 1966 году — в том году, когда она окончила школу. Леэло поступила в Тартуский университет, потом работала учительницей и все это время продолжала писать — для детей и взрослых.
Теперь она уже автор многих книжек стихов и прозы. Может, кто-нибудь из вас читал ее повесть о жизни эстонских школьников «Четыре дня Маарьи».
А сегодня мы знакомим вас со стихами Леэло Тунгал. Стихи ее и веселые, и грустные, и серьезные, и смешные — как сема жизнь. Книга, откуда они взяты, называется по-эстонски «Тере-тере», что в переводе означает: «Здравствуйте, здравствуйте!» Так писательница приветствовала всех своих читателей. И мы теперь тоже можем сказать: «Здравствуйте, Леэло Тунгал!»

ЛЮБИМАЯ СОБАКА
У ребенка собаку взяли —
Увели,
Увезли подале,
Неизвестным людям отдали,
Ничего ему не сказали.
Он не ест, не спит, не гуляет —
Нет в приказах и просьбах проку.
Все-то ждет:
Вдруг она залает,
Прибежит к родному порогу?
Может быть, на цепи собака?
Может быть, под дождем собака?
Может, воет его собака
Среди холода,
Среди мрака?
Ничего-то он не умеет —
Только ждать умеет да плакать...
А собака?
Она умеет
Сторожить, и служить, и плавать!
Может, рыщет она в надежде
След найти
По тропинкам росным?
Может быть, возвратится прежде,
Чем он станет большим и взрослым?

ПРО ОЧКАРИКОВ
Какая нелепость —
Краснеть и стыдиться!
В очках получаются
Умными лица.
Очкарик вот-вот
Разрыдаться готов —
Как будто он хуже
Ребят без очков!
Но книгу читает —
Страницу к странице —
И мелкого шрифта
Совсем не боится.
Но мячик берет он —
И, глядя в очки,
С тобою в игре
Набирает очки.
Наденешь очки —
И, не видное глазу,
В глаза тебе вот что
Бросается сразу:
Легко отличить
Через стекла очков
Друзей
От насмешников
И дурачков!

В ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ГРУСТНЫЙ ДЕНЬ...
Цвела душистая сирень,
Не умолкали трели —
В такой прекрасный грустный день
Мы дружно заболели.
В постели хором улеглись,
На окна глядя хмуро:
Лежи теперь, не шевелись,
Сгоняй температуру!
За нами вслед и папа слег,
И бабушке досталось,
И наша мама прямо с ног,
Ну прямо с ног сбивалась!
Она готовила еду
И как юла кружилась,
Пила лекарство на ходу
И.на часок ложилась.
А за окном что было сил
Скворцы свистели звонко!
И папа с мамою шутил,
А нам читал «Чертенка»1
Плыла по комнате кровать.
И время шло по кругу...
И вдруг я начал понимать,
Как мы нужны друг другу.
1 «Чертенок» — популярная детская книга классика эстонской литературы Оскара Лутса.

У БАБУШКИ В ДЕРЕВНЕ
У бабушки в деревне
Весна вовсю цветет.
Как стылое какао, желтеет в лужах грязь.
На огороде грядку
Разрыл трудяга-крот.
Черемуха, белея, над домом поднялась.
Вот облако-овечка,
Вот старая копна,
Громоотвод на башне и розовый рассвет.
А бабушка немного
Взгрустнула у окна.
А у дороги пляшет веселый желтоцвет.
Вот яблоня — смотри-ка! -
Осыпалась почти.
Вот аист: чудо-ноги над лужею торчат...
А бабушка все смотрит
Сквозь старые очки,
Все смотрит на рисунки уехавших внучат.

ПРОВЕТРИВАНИЕ
Висело объявление
В шкафу, на антресоли:
«В СВЯЗИ С НЕОБХОДИМОСТЬЮ
ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МОЛИ.
УЧИТЫВАЯ ЛЕТО
И СОЛНЫШКО В ОКНЕ,
СЕГОДНЯ ОБЪЯВЛЯЕТСЯ
ПРОВЕ-ТРИВА-НИЕ!»
— Ура! — вскричали брюки.
— Ура! — вскричали платья.
— Ура! — вскричали кофты,—
Прекрасное занятье!
И бросились на улицу,
Где ветрено и шумно...
На травке растянулась
Коричневая шубка,
Прогуливался свитер,
Избавясь от одышки,
А брюки на веревке
Качались, как мальчишки.
И моль, перепугавшись,
Умчалась кувырком,
На поле полетела
И стала мотыльком,
Покуда загорали
Ушанка с пиджаком.
Домой вернулись вещи,
На солнце погуляв,
И дружно закричали:
— Ура! Наш милый шкаф!..
— В саду немного душно! —
Сказала юбка юбке.
— В траве немного скучно! —
Сказала шубка шубке.—
Быть может, слишком тесно
Висеть в шкафу одном,
Но все же как чудесно
Висеть в шкафу родном!
Перевел с эстонского Михаил ЯСНОВ
Рисунок К. Шкуринской

<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz