каморка папыВлада
журнал Костёр 1986-08 текст-4
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 25.06.2019, 21:17

скачать журнал

<- предыдущая страница следующая ->

Как Пантюшкин телевизор искал
ПОВЕСТЬ
Тамара ЧИНАРЕВА
Рисунки Ю. Шабанова

Продолжение. Начало см. в № 6—7.
— Боря... — повторил Пантюшкин, и замелькали в голове лица гусихинских мужиков. И особенно ярко в этом калейдоскопе возникло лицо школьного истопника Бори Бабулича. Да тут как раз Димка рукав тронул:
— Дядь Моть...
Но бабка Димку по затылку стукнула, и он умолк.
«Но почему же все-таки в день рожденья? А если это не простое совпадение...» — подумал Пантюшкин, а вслух спросил: — А нет ли у вас врагов? Может, к вам плохо относится кто?
Баба Клава обиженно плечом дернула:
— Скажешь тоже, Моть... Ты же знаешь, люди меня уважают... Весь век в Гусихе живу, малой пташки не обидела... Хотя... Пожалуй что, затаил на меня обиду один человек...
— Назовите его...
— Пусть Митька выйдет... — сказала Клава Желтоножкина и, когда Димка исчез за дверью, наклонилась к уху Пантюшкина. — Васянька Плотников. Сторож. Когда я в девках была, он ко мне сватался... До сих пор злится, что я за него замуж не пошла...
Крепко озадаченный вышел Пантюшкин на крыльцо и вдруг на глаза ему попался странный белый след. Будто шагал по крыльцу снежный человек. До того белыми и огромными были отпечатки следов. И рисунок странный, как у автомобильной шины. В жизни таких отпечатков не видел Матвей Фомич.
— Минутку... — поднял он указательный палец, обернувшись к Клаве Желтоножкиной, которая шла следом.
Отпечатки заинтересовали и Димку, он тут же подскочил и повис на перилах.
Милиционер лупу достал и на отпечаток нацелил.
«Точно... Рисунок автомобильной шины... И производства, видать, не нашего...» — Пантюшкин задумался, и вдруг ему под ноги хлынул поток воды. Запахло укропом. Следы снежного человека исчезли в этом потоке.
— Слон неразворотливый! — воскликнула баба Клава. — Такой рассол пропал! И хрен там был, и солодка, и вишарный листок...
— Нечаянно я... — заканючил Димка. — Нечего на дороге ведра ставить...
Мокрое крыльцо тронули лучи утреннего солнца, от ступенек пошел пар, как от только что вынутого из печки пирога.
Пантюшкин с отчаянием посмотрел на прилипшие к доскам мокрые вишневые листья и перевел взгляд на дорожку. Дед Ваня заканчивал ее подметать. Он макал метлу в бочку с водой, чтобы не было пыли, и деловито водил по дорожке перед собой. Белые следы безнадежно исчезли.

ПАТЕФОН В ГОЛОВЕ
Матвей Фомич ел макароны «спагетти». Их привезли в Гусиху из самой Италии в длинных нарядных пачках. Жители Гусихи разобрали макароны в один момент и теперь ели их, втягивая и присвистывая. Некоторые роняли на пол и удивлялись:
— И чего хорошего в них находят итальянцы? То ли дело вермишель!
Пантюшкин еще вчера разделял общее мнение. Спагетти — праздная еда. Для тех, кому времени некуда девать. А рабочему человеку заглатывать по утрам макаронины — морока.
Сегодня Пантюшкин был мнения иного. Спагетти помогали ему думать. С каждой съеденной макарониной в голове возникала новая мысль.
На столе перед Матвеем Фомичом лежала улика, найденная на месте преступления, — красная расческа. Пантюшкин смотрел на нее и размышлял над образом подозрительного человека — Бори Бабулича, школьного истопника.
Видом своим Бабулич давно уже вызывал подозрение. Черные очки — вот что придавало особенную подозрительность Бориному виду. Хотя и одежда доверия не вызывала. Вытертые до пролысин джинсы и рубашка черного цвета. Где взял Боря такую рубашку, если в Гусихе ими не торговали? Джинсы вроде старые, а из прорези кармана золотая цепочка виднеется. Есть в этом какая-то тайна. Но самое странное — это как Боря разговаривал. Один раз Пантюшкин пришел в баню и встал за Борей в очередь за билетами. Пантюшкин спросил у кассирши:
— Почем веники?
А вместо нее Бабулич ответил:
— 30 экю.
Потом, когда мужики разошлись в парилке, начали хлестаться вениками и шуметь, Бабулич, сидевший на самой верхней полке, натянул на уши лыжную шапку и сказал возмущенно:
— Что вы тут устроили кордебалет?! Думать мешаете...
Мужики не поняли про кордебалет и замерли от непонимания с вениками в руках. Уже тогда кто-то заметил:
— Подозрительный человек, этот Бабулич...
В самом деле — о чем уж таком можно думать в парилке?
Но всего этого было мало, чтобы обвинить истопника в краже телевизора. В конце концов, мало ли на свете Борь, которые носят в карманах красные расчески? Сколько поездов через Гусиху ходит... Мог вор и из другого города приехать. Хотя ехать на поезде за старым телевизором глупо...
«Гиря от часов оторвалась ровно в полночь... Значит, преступник нес телевизор по поселку именно в это время и его мог кто-нибудь увидеть. Надо написать объявление...»
Супруга Клариса старалась Пантюшкина во время ответственных моментов не беспокоить. Он этого не любил. Она и сейчас бы вмешиваться не стала, если бы Пантюшкин так не ушел в себя. Он даже не заметил, как съел все макароны и теперь тыкал вилкой в пустую тарелку. Вот поэтому Клариса вмешалась:
— Моть, я думаю, это не Зимуха... Тот по-крупному работает. Помнишь, мы его задержали в гараже — он шины выкатывал?
— Зимуха! — усмехнулся Матвей Фомич. — Он давно в Гусихе не живет. А потом, в Гусихе брать нечего...
— А сберкасса!
— Там сигнализация...
— А восковой завод?! Для свечек самый сезон. Дачи... Там же электричества нет, дачники вечером зажигают свечки. Он их в электричке в момент продаст и озолотеет... А телевизор для отвода глаз. Пока мы телевизор ищем, он по-крупному...
Матвей Фомич не любил, когда жена была умнее его. Потому он Кларисину версию не принял. Отодвинул ее в сторону, громыхнув стулом, и нарочно ничего не сказал. Фуражку форменную надел и в дверь шагнул, под притолокой пригнувшись.
— В магазин я! — пробурчал спиной. А чтоб Клариса не подумала, что он за зубным порошком пошел, добавил: — На очную ставку!
Он так это сказал, и Клариса сразу поняла — ее Мотя умнейший мужик и на все у него свое мнение имеется.
Но душа ее была спокойна. У крыльца, возле нижней ступеньки, топор лежал. Матвей Фомич, с крыльца спускаясь, через топор перешагнул.
Клариса примету знала, если через топор перешагнешь, то обойдут тебя несчастья.

«ДЕТИ НОРОВЯТ ВПЕРЕД ВЗРОСЛЫХ»
В Гусихе магазин находился на отшибе и больше напоминал деревенскую лавку.
Пантюшкин оставил мотоцикл у крыльца магазина, подошел к двери и прикрепил на ней объявление, которое строго гласило:
«Граждан, заметивших что-либо подозрительное в ночь на 20-е июля, прошу зайти в отделение. Пантюшкин».
В магазине стояли женщины за ситцем. Ситец был с коричневыми и оранжевыми огурцами. Продавщица Люська Авдеева наматывала ситец на деревянный метр, тюк проворно скакал по прилавку. Женщины в очереди старались ситец руками пощупать, но Люська сердилась.
В магазине пахло пылью и калошами. Зимой — печка-голландка дымит. Летом свиньи под окнами хрюкают. Наверное, от этого у Люськи Авдеевой характер все больше портился.
Но все равно Матвей Фомич с продавщицей уважительно поздоровался, как и со всей очередью. А Люська ничего не ответила. Только ресницы накрашенные вверх взлетели и опять тюк по прилавку заскакал, как телега по кочкам.
Матвей Фомич руку в нагрудный карман опустил, где расческа лежала, в папиросную бумагу завернутая. Бумажка зашелестела, а бабы услышали и заволновались. Подумали, что милиционер ситец без очереди будет брать. Да еще купит целый тюк. Иначе, зачем на мотоцикле ехал?
— Позвольте, Людмила Трофимовна, вас спросить... — обратился к продавщице Пантюшкин. — Давно ли к вам завозили этот товар?
И протянул на ладони расческу.
— А чего мне вспоминать? — дернула плечом Люська. — В январе упаковку получили...
Бабы ахнули, услышав, как грамотно отвечает Люська.
Понимая, что милиционер спрашивает не из праздного любопытства, а дело здесь пахнет преступлением, очередь рты раскрыла, стараясь не пропустить ни одной подробности. А тетка Тося Килимаева, которая не поспела к началу разговора, подумала, что Пантюшкин Люську арестовывать будет. Ей и самой поглядеть хотелось, и сваху пригласить.
— Так кто же эти расчески купил? — у Пантюшкина от волнения даже дыхание перехватило: — Хорошо бы вспомнить лиц мужского пола...
Но в этот самый момент прямо под руку просунулась макушка Димы Желтоножкина.
— Тетенька, цветную пленку не завозили? — спросила макушка.
И грубиянка Люська вдруг разулыбалась так, что во рту замерцал золотой зуб.
— Нет, миленький, пока не завозили...
И тут очередь зашумела, милиционера поддерживая:
— Ну, что за дети! Всюду норовят вперед взрослых...
Димка уже стал отходить от прилавка, как из-за спины его друг выглянул — Никита Рысаков.
— Извините, а нет ли у вас шнурков для кедов? Белого цвета...
«Уж не мешают ли они вести следствие?»
Очередь не могла этого вынести и оттеснила мальчишек от прилавка, чтобы милиционер Пантюшкин мог повторить свой вопрос:
— Так кто же купил расчески?
— Можно подумать, что мужики сами себе расчески покупают! — кто-то обиженно заметил у него за спиной. — Жена не купит, так он и будет нечесаный ходить...
— Откуда мне помнить про такую мелочь... — сверкнула драгоценным зубом Люська. — Завезли в январе — никто не брал. А как весной шапки сняли, так и раскупили все...
Очередь в магазине увеличилась втрое. И народ все прибывал. Тетка Тося сваху привела и еще нескольких хороших людей. Всем интересно, как продавщицу арестовывать будут.
— Людмила Трофимовна... — Пантюшкин наклонился к прилавку и голос его стал тише. — А Бабулич расческу не покупал? Который истопником в школе работает...
А вот этот вопрос смутил Люську. Прямо румянцем покрылось ее лицо. И сумел бы Пантюшкин ее к честному ответу склонить, не будь вокруг столько народу.
— У меня каждый день миллион народу проходит и каждый что-нибудь покупает! — закричала Люська, и Пантюшкин начал проталкиваться к выходу.

ЧЕРНАЯ ТЕНЬ
Первым человеком, который пришел по объявлению к Пантюшкину, была Капа Рыкова, тестомес с пекарни. Она вошла шумно, села на стул, налила воды из графина и, поставив перед собой, сказала:
— Вот! Считаю своим гражданским долгом...
— Ну! Ну?! — торопил ее Пантюшкин, догадываясь, о чем пойдет речь.
— Нет, я что хочу сказать, может, есть у нас в Гусихе и такие люди,— каждый, мол, сверчок — сиди на своем шестке, но я на своем шестке сидеть не стану!
И тестомес Капа от возмущения так по столу кулаком стукнула, что вода из стакана, метнувшись в сторону Пантюшкина, вылилась лужицей и потекла под бумаги. Пантюшкин подхватил бумаги и вместе со стулом отодвинулся к стене.
— Так вот я поэтому и пришла, что не боюсь за себя! Я ему и в глаза сказала, хотя темень кругом и заступиться, в случае чего, некому... Прямо в глаза резанула ему всю правду!
И Капа сделала энергичное движение рукой, будто запихала в бадью тесто.
— Вы видели что-то подозрительное в ночь на 20-е июля?
— Видела!
— Что?
— Не что, а кого! Васяньку, сторожа с воскового завода.
Пантюшкину очень неприятно стало, что имя Васяньки уже второй раз в числе подозрительных произнесли. Потому что он приходился дальним родственником Кларисе. Даже очень дальний родственник мог бросить тень на доброе имя милиционера Пантюшкина.
— Матрас нес. Я его сразу спросила: «Где взял?» А он говорил — «купил». Это с каких же пор у нас в Гусихе по ночам матрасами торгуют? Очень хотелось бы мне знать!
— Точное время помните? — сморщился Пантюшкин.
— Как не помню? Как раз в полночь смена на пекарне кончается — вот и считайте...
Капа Рыкова оставила милиционера в большом замешательстве.

БОРЯ БАБУЛИЧ
Встало солнце из-за речки Гусихи и заглянуло во все окошки. Кто из жителей еще не встал, тот заворочался в постели.
Открыл глаза и Матвей Пантюшкин. Потянулся и грустно вздохнул. Вчерашний допрос Васяньки ничего следствию не дал. В ночь на 20-е Васянька действительно шел по улице и действительно нес матрас. А нес он его в вахтерскую воскового завода, где работал ночным сторожем.
Пантюшкин из-под одеяла выскочил, сделал несколько приседаний, хрустнув коленками, и сказал жене:
— Погладь мне форменные брюки!
Клариса молча утюг включила. Брюки разложила на байковом одеяле по стойке «смирно». Изо всех сил водой брызнула, провела утюгом. Штанина стала ровная да гладкая, как новая асфальтовая дорога.
— Моть, ты куда?
— На задание! — коротко ответил Пантюшкин.
Теперь, когда Васянька со своим дурацким матрасом, как говорится, вышел из игры, подозрения Пантюшкина снова пали на школьного истопника Бабулича. Милиционер достал красную расческу и, глядя на нее, пожалел, что не пошел к Бабуличу раньше. Теперь же он быстрыми шагами направился в Огородный переулок, где жил истопник.
Бабулич в неприбранной холостяцкой квартире обедал холодной картошкой, сваренной прямо в кожуре, в «мундире».
Боре Бабуличу не удалось найти себя: так и не знал он, кем родился на свет — художником, геологом или капитаном дальнего плавания? На шкафу и в углах были свалены предметы его былых увлечений. Они обозначали в Бориной жизни начало новой эпохи. Чаще всего начала эпох приходились на понедельники. Вот пыльные аквариумы, наполненные сморщенной проросшей картошкой.
Вот рукавицы на меху. Сшиты прошлой зимой, когда Боря почувствовал в себе талант мастера мужского костюма. Для начала он решил построить полушубок из овечьих шкур. Шкуры изрезал — оказалось, не хватает на рукава. Скроил шапку. Вид в этой шапке у Бабулича был пиратский. Сделал из шапки рукавицы — ничего. Славно в них возле школы снег чистить.
Рядом с рукавицами фотоувеличитель и балалайка. И они повторили судьбу аквариумов и овечьих шкур.
Самым последним увлечением в Бориной жизни оказался радиоспорт. В углу комнаты на комоде стоял неуклюжий радиопередатчик. Приходя домой, Боря всегда поворачивал до щелчка ручку и его одинокий дом наполнялся голосами. Эфир звучал, как океан. Иногда звуки его напоминали голоса птиц. Боря Бабулич завел друзей-радиолюбителей во Владивостоке и Таганроге. В школьном подвале Боря с мальчишками оборудовал радиостанцию. Осталось приладить антенну на крышу.
Боря обмакнул в блюдечко с крупной солью картошку, посмотрел на заросли лебеды перед домом и увидел, как по тропинке шагает милиционер Пантюшкин.
Увидев его, Боря подавился холодной картошкой. Милиционер на порог — хорошего не жди. Может, пригнали бульдозер и собираются школьную кочегарку сносить? В Гусихе давно собираются построить новую школу.
— Гражданин Бабулич! — круто и решительно произнес с порога Пантюшкин. — Вы подозреваетесь в краже. Потому позвольте задать вам несколько вопросов...
Слова Пантюшкина упали на Борю, как дубовый шкаф. От этого известия перед глазами пошли круги. Боря Бабулич даже голову потрогал, где от такого удара должна была бы появиться шишка. Голова была повязана клетчатым носовым платком с узелками на углах: перед обедом Боря загорал в гамаке.
— Где вы находились в ночь на 20-е июля?
— Спал...
— Кто это может подтвердить?
Тут и пожалел Бабулич, что не женился в свое время на продавщице Люське Авдеевой. Была она толстовата, грубовата, от нее всегда пахло луком. Но вот наступила трудная минута, и заступиться за Борю некому. Один, как перст...
— Значит, никто подтвердить не может?..
— Не виноват я! — крикнул Боря неожиданно тонким голосом, как воздушный шарик «уйди-уйди».
Крик этот вывел Пантюшкина из себя, и он рявкнул:
— Вы скажете, что в это время не находились в доме гражданки Желтоножкиной, дверь не выставляли и за гирю не дергали? Так?
— Это абсурд! — кипятился истопник.
— Так... милиционер обошел вокруг стола и покосился на мигающий зеленый огонек радиопередатчика. Эфир звучал теперь взволнованно, будто на разные голоса обсуждалась страшная новость — в Гусихе пропал телевизор. — А этот предмет в дом гражданки Желтоножкиной ветром занесло?
И Пантюшкин положил на стол перед Борей красную расческу.
Бабулич внимания не обратил на эту расческу, он вспомнил, что по-иностранному холодный, злой ветер называется «трамонтана». Бывает и в Гусихе такой ветер, когда на крышах отрываются листы железа, хлопают калитки, катятся по дворам пустые ведра и весь этот шум, устроенный ветром, так и звучит одним словом «тра-мон-тана, тра-мон-тана...»
Матвей Фомич поднес расческу к самому носу Бабулича. Он помахал ею, как машут перед носом провинившегося ученика, выведенного на чистую воду: «Ты у меня дос-ту-каешь-ся!» Бабулич зажмурил глаза от красного мелькания.
— Я вас, гражданин Бабулич, спрашиваю: этот предмет к Желтоножкиным в избу ветром занесло?
Бабулич открыл глаза и резким движением сорвал с головы носовой платок, и тогда взору Пантюшкина открылась Борина лысина. Неожиданная, как сопка в равнинном пейзаже.
— Вот это да... — ахнул Пантюшкин. И вспомнил еще одну странность Бабулича — зимой и летом он ходил в лыжной шапке. Никто не знал, какая прическа у школьного истопника.
— Да! — гордо сказал Бабулич.
— Может, ты это... нарочно голову побрил, на всякий случай? — усомнился милиционер.
Но в глубине души уже понял, что его версия разваливается на глазах.

ПИСЬМО НЕИЗВЕСТНОГО
Баба Клава с утра была не в духе. Ее плохое настроение здорово сказалось на Димке. Только он хотел улизнуть со двора — как она встала на дорожке с граблями наперевес и сказала:
— Со двора ни шагу! Хватит собакам хвосты крутить! Сложишь дрова — и марш морковку прореживать!
Димка поплелся собирать дрова. Он очень расстроился. Сегодня радиостанция, которую оборудовали в школьном подвале они с Бабуличем, должна была впервые выйти в эфир. Чуть свет прибегали одноклассники Никита Рысаков с Петей Малиночко — торопили. И вот такие обстоятельства...
— Гля! Гля! Гнется, как подневольный! — проворчала баба Клава, облокотясь на грабли. — А надо, чтоб дело в руках горело!
Она окинула двор хозяйским глазом и заметила еще один непорядок. Дед Ваня сидел на бревне и чистил мундштук бабкиной шпилькой.
— А! А! Еще одна бестолочь! Поигрывает... — заголосила она.
— Да, Клавдя, в его годы я пас коз... — поддакнул было дед.
— Эка невидаль! Коз он пас... Все пасли! Бросай играть, дрова вон сложи с Митькой... А то он один накладет!
Она вырвала из дедовых рук шпильку и ушла в избу.
Дед и внук складывали поленницу. На поленьях кое-где на круглых коричневых сучках, как слезы на глазах, застыли янтарные капли смолы.
«Вот с дровами тут вожусь, а Никитка, небось, уже отстукивает на ключе: «Всем-всем-всем...» Его могут услышать на Занзибаре, или в городе Мельбурне. Разве это не здорово! А если удастся связаться с кораблем, который терпит бедствие?.. Тогда школьная радиостанция прославится на весь мир!»
Димка здорово рассердился на бабку и от злости поленья так и замелькали в его руках.
— А ты в работе горя-а-чий... — крякнул дед. — В меня!
Поленница была сложена, дед хрустнул костями и выгнул грудь колесом. Из двери опять баба Клава высунулась:
— Что старый, что малый — за обоими нужен догляд!
Дед с внуком кинулись врассыпную. Один кадушки из погреба вынимать, другой — морковку прореживать. Баба Клава вынесла во двор сито с чесноком и устроилась на бревне чистить чеснок. Тут хлопнула крышка почтового ящика — почту принесли.
Баба Клава велела деду кадушку набок положить — проветриваться, а сама, вытряхнув из фартука шелуху, пошла вынимать почту.
Она ждала письмо от зятя с дочерью. Они строили электростанцию на Сахалине, баба Клава им в письме пожаловалась, что у нее телевизор украли, и про Димку написала, про то, как пропадает он целыми днями на улице, а родной бабушке помогает из-под палки. Конечно, она не надеялась, что из-за этого зять с дочерью электростанцию бросят и прилетят, но все-таки, хоть пожалеют...
В ящике мелькнул конверт «авиа». Клава Желтоножкина посмотрела на внука:
— Отлились мои слезоньки! Мать с отцом письмо прислали..
Баба Клава с письмом на приступок села. Дед пристроился было рядом, но она велела не рассиживаться, а в погреб лезть — обрывать ростки с прошлогодней картошки. Дед поплелся в погреб.
Она любила сначала сама письмо прочитать, а потом уж вслух с дедом и внуком.
— Поджилки-то трясутся? — крикнула она Димке, распечатывая конверт. Обратный адрес читать не стала. Кроме как с Сахалина писем ей ниоткуда не шлют. Оторвала краешек конверта, вынула сложенный вчетверо листок, потрясла, как кулек с сахаром — не выпадет ли фотокарточка? Фотокарточки не было.
А как развернула баба Клава письмо, так и бросилось ей в глаза, что почерк не дочери и не зятя. Те мелко пишут, убористо, а тут буквы крупные и кривые. Почуяло неладное Клавдино сердце, вздохнула она и прочла:
«Уважаемый товарищ Желтоножкина! Огорчать Вас не хотели. В Москву не жалуйтесь. Неизвестный».
Страшно и неприятно стало Клаве Желтоножкиной. Почудилось ей, что за сараем притаился небритый жулик и наблюдает за ней бессовестными глазами. Наблюдает давно. Иначе как бы он узнал, что она на Пантюшкина грозилась в Москву жаловаться?
Она ничего деду с внуком не сказала, а молча собралась и понесла письмо в милицию.
Хлопнула калитка, будто выстрелил стартовый пистолет. По этому сигналу сорвался с места Димка и, перепрыгивая через помидорные кусты, помчался к школе.
Окончание следует

<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz