каморка папыВлада
журнал Костёр 1983-08 текст-4
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 21.04.2019, 04:07

скачать в djvu

<- предыдущая страница следующая ->

Тайна тёмной комнаты

Валерий ПОПОВ
ПОВЕСТЬ
Рисунки В. Топкова

Окончание. Начало см. в №№ 6, 7, 1983 г.
Не знаю, сколько времени прошло, пока я пришел в себя. Я почувствовал, что лежу, подмятая рука затекла. Я поднялся и увидел далеко-далеко светящуюся щель. С колотящимся сердцем, но соблюдая осторожность, я медленно пошел туда... и вышел в светлую комнату, к Гаге!
— Ну... что ты так долго? — белыми губами проговорил он.
Я ничего не ответил и опустился в кресло.
Потом мы вышли в коридор. Оставив стекла в комнате кочегара, мы стали спускаться по лестнице. Лестница была абсолютно такая же — и те же оболтусы, что удивительно, так и стояли на площадке второго этажа.
— Ну, как делишки? Что новенького? — стараясь говорить бодро, спросил я.
— Что может быть новенького-то? — вздохнул громадный.
— Вот батареи стали холодные! — пожаловался маленький.
— Естественно! — многозначительно глянув на меня, проговорил Гага.
Мы спустились во двор.
— Ну, рассказывай! — прошептал Гага.
На следующий день я сидел дома, никуда не выходил.
— Батареи буквально ледяные! — поежилась мама. — Что — не топят больше?
— Да, говорят, приказ вышел — больше не топить! — сказала бабушка. — И кочегар в отпуск уехал, говорят. Чего же топить — раз лето приходит!
За что я бабушку люблю — что всегда все здорово объяснит, успокоит! Все просто: никуда кочегар не исчез, а просто уехал. А перед этим темную комнату осмотрел — чтоб занять ее, скажем, после отпуска! А что я дальней стены долго нащупать не мог... топографический обман — и более ничего! Ведь говорят, что в лесу человек по кругу ходит — и я по кругу ходил. Ну, молодец, бабушка моя! Спокойно стало.
На следующий день в школе Гага был высокомерен и задумчив, ни с кем не разговаривал, даже со мной. Когда Игнатий Михайлович вызвал его, Гага укоризненно глянул на него, так покорно, но тяжело вздохнул, что Игнатий Михайлович даже растерялся, стал ощупывать свой костюм — нет ли в нем какого дефекта, не сбился ли на сторону галстук?
— Почему ты так смотришь, Смирнов? — проговорил Игнатий Михайлович. — Что-нибудь произошло?
— Да нет, ничего, — тихо произнес Гага. — Вы хотите, чтобы я отвечал?
— Да хотелось бы, — пробормотал Игнатий Михайлович.
— Ну, хорошо, — Гага пожал плечами. — Что именно вас интересует?
— Урок, — робко проговорил Игнатий Михайлович.
— А-а, урок! — проговорил Гага. — Урок я не знаю.
Он сделал ударение на слове «урок», явно давая понять — что знает нечто другое, более важное.
— Да, урок... А ты выучил что-нибудь другое?
— Да ничего я не выучил! — уже почти раздраженно проговорил Гага.
— А почему же у тебя такой многозначительный вид? — усмехнулся Игнатий Михайлович.
— К сожалению, есть вещи, не предназначенные для непосвященных! — проговорил Гага снисходительно.
Игнатий Михайлович, уже протянувший было руку к журналу, чтобы поставить пару, испуганно отдернул руку и посмотрел на Гагу.
— Ты что — сделал какое-то открытие? — спросил Игнатий Михайлович.
— Ну, открытие не открытие... — скромно проговорил Гага.
— И в какой же области... это «не открытие»? Секрет?
— Во-первых, — секрет! — строго выговорил Гага. — Ну, во-вторых, эта область в науке точно не обозначена. Может быть — она слегка граничит со спелеологией, может быть — весьма относительно — с географией. Наверняка — с астрономией. Возможно, математические парадоксы там тоже присутствуют! — словно сжалившись над математиком Игнатием Михайловичем, добавил Гага.
— А с физкультурой — связано? — пробасил наш двоечник Маслекин.
— Без физкультуры открытия бы не произошло, — глянув в сторону Маслекина, ответил Гага.
— Ну — ты просто какой-то Леонардо да Винчи! — проговорил Игнатий Михайлович. — Может быть, и я заодно с тобой в историю попаду? Как учитель, не раскусивший вовремя гения и отвлекающий его от великих открытий приготовлением каких-то уроков?
— Вашей вины тут нет! — снисходительно проговорил Гага. — Вы же не можете всех видеть насквозь! У вас вон ведь сколько учеников — каждого вы не можете понять, это ясно!
— Ну спасибо, успокоил! — сказал Игнатий Михайлович. — Тогда я, быть может, все-таки поставлю тебе двойку?
— Разумеется! — проговорил Гага. — Думаю — это ваше право. Даже обязанность! — строго добавил он.
— Ну, хорошо, — Игнатий Михайлович вывел в журнале двойку.
Прозвенел звонок.
На перемене Гага держал себя, как король в изгнании, — скромно, но с достоинством.
— Не будем осуждать недальновидных людей, — снисходительно говорил он. — Откуда же догадаться Игнатию Михайловичу (Гага держался настолько солидно, что даже называл Игнатия Михайловича по имени-отчеству, не просто Иг, как все мы), с открытием какого масштаба он имеет дело?
— Вообще — чего ты развыступался-то? — с досадой проговорил я, но нас уже окружили одноклассники.
— Ну, может быть, нам-то ты скажешь, что вы открыли? — спросил Боря Долгов, наш классный вундеркинд и отличник, чья слава, после выступления Гаги, явно зашаталась.
— В учебниках про это нет, — усмехнулся Гага. — А тебя ведь интересует лишь то, что написано в учебниках?
— Ну почему же? — обиделся Долгов. — Мы на каникулах с отцом знаешь какое путешествие совершили? Ни в одном учебнике про такое не прочтешь и даже, я думаю, ни в одной книге!
— Да что интересного можно открыть в нашито дни? — пробасил Маслекин.
— Значит — ничто не интересует тебя? — спросил Гага.
— Почему же — ничего? — проговорил Маслекин. — Джинсы интересуют, как у Пеки, кассетный магнитофон, как у Тохи. Если пары исправлю — батя обещал.
— Но где же вы... открытие-то свое сделали? — продолжал цепляться умный Долгов. — Ведь вы, вроде, не уезжали никуда, тут были... значит — какой-то близкий предмет? Помню — мне отец говорил, что дом наш еще при Елизавете Петровне построен, в восемнадцатом веке. Видимо — что-то связанное с историей нашего дома?
Мы вздрогнули. Не зря Долгов отличник — здорово сечет!
— Да что интересного-то могло быть в ту глухомань, при Елизавете этой? — усмехнулся сверхумный Маслекин. — Джинсов не было тогда приличных, «кассетников» тоже. Рок-ансамблей и тех не было. Не пойму — чем нормальные парни занимались тогда?
— Видимо — со скуки умирали! — усмехнулся Долгов.
— Ну и что же мы, по-твоему, открыли с тобой? — по пути из школы домой спрашивал я у Гаги.
— Другое измерение, только и всего, — ответил Гага.
— Ну и что это дает?
— Да так, ничего особенного, — усмехнулся Гага. — Просто самая дальняя галактика, которую еле-еле в радиотелескоп мы различаем, по этому четвертому измерению свободно может в этой комнате оказаться!
— Но... как же так?
— Здравый смысл тут бессилен! — проговорил Гага. — И прошу тебя — о здравом смысле забудь, если хоть частично хочешь вообразить открытие какого масштаба сделали мы с тобой!
— Что-то я устал сегодня! — проговорил я. — Пойду, прилягу немного. Салют!
— Ну что ж — отдохни, бедняжка! — насмешливо проговорил Гага и ушел.
Войдя в класс на следующий день, я сразу же заметил, что Гаги нет. Сердце как-то булькнуло, застучало.
— Где дружок-то твой? Все открытия делает? — подошел к нашей парте Маслекин.
— Нет, серьезно, — что с ним? — глядя на часы, спросил Долгов.
— Да проспал, наверно! — беспечно ответил я. — Вчера до часа ночи приемник паяли!
— Интуиция мне подсказывает, что он вообще не придет, — почему-то шепотом проговорил Долгов.
— Почему это? — спросил я.
— Извини — но по вашим лицам давно было видно, что вы что-то серьезное затеяли! Может — вообще самое серьезное из всего, что вам в жизни предстоит сделать, — сказал Долгов. — Но вот что вы с друзьями не делитесь — это плохо!
— Да чем делиться-то? — сказал я.
— Ну-ну! — злобно проговорил Долгов. — Давайте-давайте! То-то, я гляжу, вас пятьдесят процентов уже осталось!
— Что значит — пятьдесят процентов? — заорал я. — Ты соображаешь, что ты говоришь — «пятьдесят процентов»?! Говорю тебе: проспал Гага, сейчас придет. Да и сам подумай трезво: ну что может произойти в наши дни? Холеры в наши дни уже нет! Даже дорогу по пути в школу не переходим. Так что оставь свои шуточки при себе! Все в полном порядке у нас!
— Поэтому ты так раскричался, — проницательно усмехнулся Долгов.
— С ума сходят люди! — умудренно проговорил Маслекин. — Вместо того чтобы джинсы себе приличные раздобыть — исчезают куда-то, а тут волнуйся за них!
— Ты, что ли, волнуешься?! — закричал я. — Да тебе хоть... луна с неба исчезнет — ты не почешешься! Ведь тебе ничего не нужно, кроме кассетника! А что такое электрон — знаешь?!
— Знаю, ясное дело! — зевнул Маслекин.
— Никто этого не знает. Никто — ясно тебе?
— И... Игнатий Михайлович? — потрясенно проговорил Маслекин.
— И он не знает — представь себе!.. А что такое — бесконечность?
— Это... новая дискотека такая? — проговорил Маслекин.
— Дискотека! — проговорил я. — Бесконечность... это то, над чем самые великие люди головы ломали! Ведь должна же Вселенная кончаться где-то?
— Должна, — согласился Маслекин.
— Но за этим концом, за этой стенкой... что?
— Не знаю...
— Вот именно! Если б ты знал — то давно уже президентом Академии бы стал! Ну... видимо, за стенкой этой — еще что-то?
— Видимо, — кивнул Маслекин.
— А за этим «чем-то» — что-то еще?
Маслекин кивнул.
— Ну и как же все это кончается? — проговорил я: — Не думал?
Маслекин медленно покачал головой.
— Так что, — проговорил вдруг он, — Гага в бесконечность, что ли, ушел?
Все оцепенели вокруг. Правильно говорят: «Устами младенцев глаголет истина». Раздался звонок.
— А где Смирнов? — оглядывая класс, спросил Игнатий Михайлович.
— Он отсутствует! — опередив дежурного, вскочил я. — Он, наверное, заболел! Можно мне навестить его?
— Что... прямо сейчас? — Игнатий Михайлович изумленно посмотрел на меня, и мой вид его, вероятно, напугал. — А что с ним?
— Он в бесконечность упал! — пробасил Маслекин, пытаясь всех рассмешить или хотя бы поднять настроение.
— Он дома сейчас? — спросил Игнатий Михайлович.
— Да, — сказал я, всей душой надеясь, что это именно так.
— Ну иди, — сказал Игнатий Михайлович.
Я выскочил из класса. На широкой мраморной лестнице чуть было не столкнулся с директором — он испуганно отстранился и посмотрел на меня с удивлением.
«Рухнула моя школьная карьера!» — мелькнула мысль.
Я вбежал в наш двор, глянул на стекло темной комнаты (оно красиво отражало белое облачко), поднялся по Гагиной лестнице, походил, остывая, по площадке... Если все в порядке — тьфу-тьфу! — нечего своим видом сеять панику!
Осторожно позвонил. Раздалось бряканье замков — и по лицу Гагиного отца я сразу понял, что худшие предположения подтверждаются.
— Нет? — сразу спросил отец и тут же махнул рукой. — Ну, ясное дело.
Мы вошли в их комнату. Мать, подняв голову, поздоровалась со мной.
— Ты в школу заходил? — спросила мама.
Я кивнул.
— Да ты соображай хоть, что спрашиваешь! — закричал Гагин отец. — Ведь крюк-то не поднят на двери — как он мог в школу уйти, если крюк на двери не поднят? Может — и не впускала ты его вчера вечером?
— Да что я — ненормальная, что ли? — закричала Гагина мать. — Спала уже, услышала звонок, пошла, подняла крюк, впустила его. И снова крюк опустила.
«Что они говорят? — подумал я. — У них сын пропал — а они повторяют — крюк, крюк!»
— Так, значит... он в квартире где-то сейчас? — подсказал я.
Мать вздрогнула. Отец гневно отмахнулся рукой.
— Где в квартире-то? Скажи лучше — что не впускала его вчера, не удосужился появиться твой сынок! А теперь выгораживаешь его, — а зачем? — Отец, в основном, нападал на мать, я как-то оказывался тут ни при чем.
— Да впускала я его!
— Прекрати! — отец грохнул по столу.
«Да-а, понимаю теперь, почему Гага так в темную комнату стремился!» — подумал я.
— Вот вы говорите — крюк, — осенило вдруг меня. — А как же сосед ваш, кочегар, к себе попадал, когда поздно приходил?
— А уж это не наше дело! — ответила мать. — Мы закрывали дверь на крюк и ложились спать! Как он там попадал — не наше дело.
— Так, выходит, еще какой-то вход в вашу квартиру имеется?
Отец и мать Гаги испуганно застыли.
Чувствовалось, мысль о том, что как-то можно пробраться в квартиру, пугала их гораздо сильнее, чем исчезновение сына.
— Так где ж ход-то? — засуетилась мать. — В кочегаровой комнате, что ли?
— Ну да! — сказал отец. — Видно, из кочегарки есть ход прямо в комнату его. Мы-то спокойно думали себе, что он в кочегарке ночует каждый раз, а он преспокойно к себе в комнату пробирался!
— Но ведь — к себе же! — робко проговорил я.
— Так у нас же общая квартира! — грозно проговорила мать. — Если он сам тайком приходил — значит и дружков каких угодно мог приводить!
До них пока что не доходила мысль, что их сын мог уйти этим ходом, их целиком занимало то, что кто-то мог войти в их квартиру.
— Жаль, что кочегар этот непонятный комнату свою запер, а то поглядели бы мы, что это за ход! — с угрозой проговорил отец. — Да и не одни — а с милицией да с понятыми! — добавил он.
«Ну и люди! — подумал я. — Совсем уже забыли о том, что их сын исчез!»
— Да не закрыта вовсе комната его, — буркнул я, пытаясь дать им понять, куда исчез их Гага, но они коршунами впились в меня.
— А ты откуда знаешь?! — хором проговорили они. — Сам, стало быть, через лазейку к нам в квартиру проникал? Говори! — они схватили меня за оба плеча.
— Нет, через «лазейку» в квартиру не проникал! — пытаясь усмехнуться, выговорил я. — Но вот через квартиру в «лазейку» пытался проникнуть.
— А! — отец отмахнулся от моих слов, как от бессмысленной болтовни. — Надо квартуполномоченного вызвать да заколотить лазейку эту, да запечатать! Чтоб никому неповадно было ходом этим пользоваться!
— Так там же... Гага! — выговорил я. — Как же он вернется?
— В дверь пусть позвонит, как все люди! — сказала мамаша. — А лазейками только воры пользуются... с которыми он, видно, и связался! — она почему-то злобно глядела на меня.
Дальше спорить с ними было бесполезно.
— Так что в школе сказать — где Смирнов? — спросил я.
— Скажи — из дома убежал, вот где! — выкрикнул отец.
— А можно мне посмотреть, куда ход из комнаты кочегара ведет? — спросил я, совершенно уже не надеясь на разрешение.
— Нет уж — про лазейку эту забудь! — проговорила Гагина мать. — Сегодня же заколотим ее — да так, что никакому взломщику будет не пройти!
— И тем более — вашему сыну! — со слезами на глазах выкрикнул я и вышел из комнаты. Сначала я автоматически пошел к выходу из квартиры, но потом вдруг остановился и бесшумно, на цыпочках, пошел по коридору к комнате кочегара.
Я вошел туда и остановился перед распахнутой дверью в темную комнату.
«Так. Кое-что понятно! — подумал я. — Не доказано еще — имеется ли в темной комнате выход в другие галактики, но что она тайной лестницей соединяется с подвалом — это теперь понятно. Так что Гага, вернее всего, не в другом измерении и не в другом времени пребывает, а просто заблудился в подвале. Тоже — не такая уж радостная мысль, но все же лучше в подвале заблудиться, чем в Бесконечности!»
И я вошел в темную комнату уже довольно бодро, долго и медленно ходил там, вытянув руки, нашаривая ногой путь перед собой, и вот — мне казалось, что я ушел уже далеко, когда нога моя вдруг оступилась, голова встряхнулась, зубы лязгнули... Так... Действительно — углубление в полу! Сердце заколотилось: первая ступенька! Стоя на ней одной ногой, другой я нащупывал углубление еще ниже — вторую ступеньку... Она оказалась немножко не там, где я ожидал, — лестница уходила вниз и закручивалась: была винтовой. Я спустился на вторую ступеньку, на третью. Сердце стучало в горле. Я спускался в сырость и в холод... в подвал или куда-то в новую неизвестность?
Как я уже, кажется, говорил, время в темноте изменяется. Сколько я спускался по этой лестнице? Не знаю. Она оказалась очень долгой.
Наконец, я вступил на ровный — теперь уже каменный, пол. Ура! Лестница, хоть и невидимая, была! Самая большая радость, когда что-то возникает вдруг в твоей голове, поначалу кажется дикостью, а потом вдруг подтверждается! Я теперь понимал, какое ликованье испытывает ученый, когда — один на всем свете! — вдруг представляет что-то, а потом это что-то находит, именно такое, как представлял!
Вроде бы я придумал эту лестницу из головы — и вот она, хоть и невидимая, обнаружилась в полной тьме!
Я шел вперед по коридору. Коридор этот, как я чувствовал по запаху, — был уже знакомый, почти домашний, тот самый, что вел от кочегарки к темному залу. Мне казалось, что я шел быстро и небрежно, почти не протягивая руки вперед — ну что может быть неприятного в этом коридоре, можно сказать, уже родном?
А вот и родная бездна: повеяло оттуда холодом, волосы зашевелились. Взял я фонарик в зубы, повис на руках, ногами вниз. Тогда-то мы хоть с веревки прыгали — все-таки не так высоко! Ну что ж: хочешь не хочешь, а прыгать надо! Я разжал пальцы — уже больно было висеть, и — полетел вниз — волосы развевались! Сжался заранее от холода — приготовился плюхнуться в воду, но вместо того трахнулся вдруг ступнями о каменный пол! Весь скелет перетряхнуло.
«Да! — подумал я, когда мозги снова работать стали. — Что-то новенькое уже! Другая геологическая эпоха тут наступила — и я это открыл! Большой успех юного ученого!» — Я стал от радости хохотать, со всех сторон гулкое эхо пришло: значит, не бесконечный этот зал, имеет стены!
Это еще больше приободрило меня! Пошел вперед. Приятно: твердый камень под ногами, иногда блеснет лужица в свете фонарика. Потом увидел перед собой круглую колонну, долго смотрел на нее, потом понял: та самая труба, с крышкой-люком наверху, стоя на котором, мы от плавания отдыхали!
Дальше двинулся — пешком идти гораздо быстрее оказалось, чем плыть, — вот и стена передо мной появилась. Поискал фонариком и нашел: ступеньки, которые мы тогда в стене проделали — вот же они: все знакомое и родное!
Но где же Гага тут? Куда исчез?
— Гага! Иди сюда-а! — завопил.
Только эхо — и то далеко не сразу — ответило мне.
Куда же запропастился он? Тут вроде и заблудиться-то негде!
Полез по рейкам наверх — все привычно уже!
Взобрался, передохнул.
Дальше коридор пошел, слегка поднимающийся, тоже уже знакомый, со знакомым запахом: холодом пахнет, запустеньем, пылью.
И как и помнил я, за поворотом свет показался: темный прямоугольник, обведенный лучистой щелью... дверь!
Добежал до нее, толкнул — она со скрипом открылась! Все как и в прошлый раз — даже неинтересно! Над дверью высокая крепостная стена нависает, впереди — узкая полоска песка, ивовые кусты у воды. Переплыл воду на плавающем столе — как тогда, когда мы с Гагой сюда пришли...
Но где же он? Куда исчез?
Посмотрел я на «окна в землю» — старые оранжереи, на фундамент старого дома, заросший цветами — все так же, как и тогда... Но где сейчас Гага — это загадка!
Я пошел дальше, поднялся на небольшую горку — и там трамвайные рельсы увидал: обыкновенный трамвай ходил, номер 11!
И, дождавшись обыкновенного этого трамвая, я сел на него — и минут через двадцать входил уже во двор.
Гагина мать смотрела в окно на меня — и по ее неподвижному лицу я узнал, что ничего не изменилось.
Я пошел к себе домой, в прихожей посмотрел в зеркало — и ахнул!
Вот, оказывается, почему все в трамвае смотрели на меня с таким изумлением! Поседел! Совершенно поседел!.. Потом я провел ладошкой по голове — и поднялось облачко... штукатурка! Вот оно что.
«Но где же Гага? — снова подумал я. — Неужели все-таки существует черная дыра, и Гага попал через нее в другую галактику или в другое время? Может быть, он стоит сейчас в нашем дворе — но в другом совсем времени?»
Это, видно, была последняя моя мысль перед сном, потому что сон был продолжением. Я снова увидел себя в подвальном коридоре, у лестницы, поднимающейся в темную комнату. Я нерешительно постоял возле этой лестницы, поднимающейся в темноту, и наступил на первую ступеньку, потом на вторую. Пламя свечи, которую я держал почему-то в руке, колыхнулось и пригнулось ко мне. Я заслонил свечу рукой — рука стала красная, почти прозрачная, и пошел выше. Было очень страшно, но слегка успокаивала мысль, что это все-таки сон, и в крайнем случае — можно проснуться!
Ступеньки шли все выше, и вдруг голова моя оказалась в комнате, ярко освещенной луной. Вот она, наконец-то, эта комната, наконец-то я ясно ее вижу — хотя и во сне. Я поднялся, сделал по комнате шаг, и тут снова, как и в первый раз, что-то мелькнуло в моем сознании: погасло, и тут же торопливо снова зажглось — словно приговаривая: ничего! Ничего! Ничего не было — все в порядке! Так бывает иногда в деревенских кинотеатрах, когда кончается одна часть фильма, и механик не успевает быстро и незаметно включить другую. Но вот идет следующая часть, — но что-то изменилось. Я поглядел на небо и вздрогнул — луна на небе была другой! Когда я только вошел сюда, она была обращена серпом вправо — как дужка в букве Р, что означало (я прочел об этом в одном журнале), что луна увеличивается, растет, приближается к полнолунию. Сейчас — стоило мне сделать шаг в темной комнате — и серп луны был уже направлен влево, как у буквы С — луна Сходит. Я сделал шаг назад — и полукруг луны прыгнул вправо, как флюгер, сделал шаг вперед — и полукруг луны скакнул влево. Так вот то место, где время меняется скачком. Интересно — на сколько оно меняется?
На месяц — раз поворачивается месяц на небе в другую сторону? Или — на сколько? Я несколько раз шагал вперед-назад — серп луны «мигал» туда-сюда. Наконец, я решительно шагнул вперед и подошел к окну. Пейзаж за окном был абсолютно мне незнаком!
Стены, замыкающей наш маленький уютный двор, сейчас не было — ровное поле, заросшее травой, шло до горизонта. На горизонте через равные промежутки стояли вертикальные высокие сооружения, покрытые чем-то блестящим, но без окон.
С колотящимся сердцем я подошел к окну. Я постоял у стекла, потом толкнул двумя руками две половины — и окно со скрипом открылось. Дышать, к счастью, было можно — значит, воздух в то время (через сто лет? Через тысячу?) будет таким же. Уже хорошо!
Я посмотрел, высунувшись из окна вниз, во двор, — трава была высокая и нигде не помятая: давно уже никто не проходил по нашему двору!
Что же произошло? Под самым окном была привинчена каменная доска, и какие-то буквы, наполовину стершиеся, были на ней. Свесив голову, я стал разбирать надписи на этой доске. Но вниз головой читать буквы было трудно — кровь прилила к глазам — зачем нужны такие подробности во сне — не понимаю!
«В этом доме жил...»
Сердце у меня снова заколотилось. Кто же, интересно, успел после нас в этом доме пожить? И такое печальное, если вдуматься, слово «жил».
«В этом доме жил и работал...»
Как это он работал, не выходя из дома?
«В этом Доме жил и работал великий... ученый...»
Ого!
«В этом доме жил и работал великий ученый Мосолов».
Это же я, великий ученый, жил и работал здесь! Я наклонился еще ниже, почти вывалился из окна:
«1970—...»
Изо всех сил, резко, я рванулся назад, чтобы не видеть второй цифры, за тире. Но все-таки я успел увидеть ее!
В ту же секунду я оказался у себя в комнате, сидел на тахте, вытирая с лица и шеи пот.
Ну и сон! Замечательно. Спасибо. Мало кому удается заранее увидеть свою вторую цифру — а мне удалось. Спасибо темной комнате за это. Благодарю!
...Я нервно ходил по квартире, время от времени пытаясь успокоиться, говоря: «Ну это же так! Ерундиссима! Сон!» Но тут же волнение снова находило на меня: «Ничего себе — сон!»
Чтобы как-то все-таки успокоиться, я огляделся, тихо прикрыв дверь, спустился во двор.
Я ходил по двору из угла в угол — как приятно все-таки видеть его хоть и в неказистом виде, но в привычном. И никакой доски, к счастью, на нем не висит, и никакой великий ученый, к счастью, не проживает!
Иногда я поглядывал, отрывисто и невнимательно — страшно было внимательно глядеть — на окно темной комнаты. Но сейчас оно ничем не выделялось — темными комнатами сейчас были все.
Потом я глянул, быстро отдернул голову: «Нет-нет. Ничего не видал. Ничего!» — потом, не сдержавшись, снова поднял глаза: за стеклом темной комнаты горел огонек — разгорелся, покачался, потом согнулся набок и погас.
Та-ак! Замечательно. Новые дела! Значит, успокоительные мои мысли насчет того, что, мол, самая обыкновенная комната, ничего таинственного в ней не происходит, снова рухнули!
Лезть туда снизу, через подвал? Нет уж, увольте!
Я вошел на Гагину лестницу, поднялся на чердак, с чердака на крышу. Наша веревка была обмотана вокруг трубы, намокла, загрязнилась. Когда я ее нервно сжал в кулаке, темная вода потекла по запястью. Я обвязал веревку вокруг живота, затянул так, что не вздохнуть. Всю длину веревки намотал между локтем и кулаком (никто сейчас меня не страховал — Гаги ведь не было). Сначала я встал на краю крыши на колени, потом, держа веревку натянутой, стал опускать ноги с крыши. Я повисел на вытянутой веревке, потом смотал с локтя первый круг, упал на метр вниз, веревка выдержала. Потом смотал с локтя еще круг — и еще приблизился к асфальту на метр (таких метров оставалось до асфальта слишком много!). Когда я опускался вниз — вернее, падал на длину очередного мотка, в животе у меня то ли от страха, то ли от сотрясения громко булькало — наверно, весь дом должен был слышать это бульканье и в испуге проснуться!
Я поднял лицо вверх, чтобы увидеть, на много ли спустился? Несколько холодных капель шлепнуло в лоб. Так — начался дождь — значит железо на подоконнике будет мокрым — этого еще не хватало.
Как и в первый раз, я, болтаясь на веревке, то раскачивался, то крутился волчком, и прекратить этот процесс было невозможно.
Я оказался напротив окна четвертого этажа. Кошка — та самая — черная с белой головой, сидела среди цветов и, не мигая, важно смотрела на меня.
Потом усы ее шевельнулись — она вроде бы усмехнулась.
Ее презрительный взгляд явно говорил: «Это днем вы думаете, что вы главные, но по ночам-то ясно, что главные — мы».
Я, сматывая веревку с локтя, как можно скорей опустился ниже.
Я уже мог носком ботинка достать до подоконника темной комнаты — раскачавшись еще сильнее, я встал на подоконник, уцепился за раму. Наконец-то я могу как следует заглянуть в темную комнату!
Я начал пристально вглядываться в темноту — и в то же мгновение чье-то белое, искаженное лицо прильнуло к стеклу изнутри!
Не знаю — на сколько я потерял сознание, но когда я очнулся, веревку я крепко держал, но зато раскачивался, как маятник!
Я наступил, наконец, на подоконник темной комнаты, поскользнулся, и, падая вперед, надавил ладошкой на раму. Половинки окна разошлись, и я упал внутрь. И сразу же чьи-то руки крепко схватили меня.
Я отключился.
Я очнулся, оттого что кто-то сильно меня тряс. «Не буду открывать глаза. Ни за что не открою», — думал я. Но потом в движениях этих рук мне почудилось что-то знакомое. Я открыл глаза — надо мною стоял на коленях Гага.
— Ты? — радостно проговорил я.
— А кто же еще может тут быть? — проговорил Гага хмуро. — Не знаешь, кто тут вход в мою квартиру замуровал? Вот, приходится теперь всю ночь здесь сидеть!
— Не знаю... ЖЭК, наверное, дверь заделал!
Сказать, что вход замуровали Гагины родители, я не решился.
Я был в темной комнате, но сейчас было как-то не до нее — я смотрел на Гагу.
— Ты где пропадал? В другой галактике?
— Да в общем-то повидал кое-что! — уклончиво проговорил Гага. Отвратительная привычка у него — уклончиво говорить! — И тут: возвращаюсь, можно сказать, подуставший — и какие-то умники замуровали меня! Не ты это догадался, случайно?
— Нет, — только ответил я. Не хотелось мне подробно рассказывать мои переживания — больно уж высокомерно он держался!
— Сейчас, я полагаю, не стоит дверь крушить — весь дом разбудим! — проговорил Гага.
— Я тоже так думаю, — холодно проговорил я.
— Тогда что же... глубокий сон? — предложил Гага.
— Пожалуй, — холодно сказал я.
Мы улеглись прямо на полу.
— А я тут поседел из-за тебя... правда, временно, — не удержавшись, все-таки проговорил я.
— Когда это? — недоверчиво проговорил Гага.
— Когда в подвале тебя искал: в кочегарке, в коридоре и большом зале.
— А! Так ты по старому маршруту только прошел! — небрежно проговорил Гага.
Больше я ничего не говорил. Ну и тип! Бросаешься его искать, ничего не боишься, — а он презрительно усмехается: не там, видите ли, его искали! С удовольствием покинул бы эту затхлую комнату, оставив неутомимого исследователя подвалов отдыхать в одиночестве!
Мы задремали на полу, в разных углах. Даже если во сне наши ноги соприкасались — я тут же торопливо отдергивал свою ногу!
Утомление последних дней все же сказалось: мы крепко заснули.
Когда я проснулся — было так же темно. Я поглядел на светящиеся часы — и волосы у меня на голове зашевелились: одиннадцать часов утра, — а тут тьма!
Видно, этот безумец прав — тут действительно другое время!
Потом я услышал, как он просыпается — чмокает губами, вздыхает, — но разговаривать с ним я не стал. Хрустя суставами, Гага поднялся, пошел по комнате — потом послышалось какое-то шуршанье, легкий звон — и в комнату хлынул ослепительно яркий свет!
— Что это? — проговорил я.
— Солнце! — насмешливо проговорил Гага.
— А... почему не было его?
— Шторы! — усмехнулся Гага.
На все еще дрожащих ногах я подошел, потрогал шторы — никогда не видал таких — толстые, плотные, они словно специально были сделаны так, чтобы ни капли света не просачивалось в комнату.
— Да... интересно! — сказал я, ощупывая их. — Похоже... на толстое одеяло. Кому же так нужно было — чтобы свет сюда не проходил?
Гага пожал плечами.
— И все-таки непонятно мне, — сказал я. — Кто эту комнату замуровал и зачем? Что-то, видно, плохое с ней связано! Странно только, что никто из живущих в доме не помнит ничего.
— Видно, что-то произошло... когда еще другие люди тут жили, — сказал Гага.
— Думаю — надо эту комнату осмотреть. Что-то в ней не то!
Долго мы осматривали комнату: поднимали отставшие паркетины, заглядывали за отвисшие отсыревшие обои. Перелистывали ставший грязным календарь, с верхним листком на нем: «12 марта 1942 года» — вот с какого времени, оказывается, никто тут не бывал!
Часа приблизительно через два я догадался открыть чугунную дверцу кафельной печки в углу — на дверце была выпуклая надпись: «Череповъ и К. Железныя и кафельныя печи». Из открытой дверцы на железный лист перед печкой посыпались почему-то осколки битого кирпича — вся «пасть» печи была почему-то набита осколками кирпича. Мы стали быстро выгребать кирпичные осколки — и увидели наклонно стоящий в печи шершавый ржавый цилиндр.
Мы долго неподвижно смотрели на него.
— Бомба! — проговорил, наконец, Гага.
— Ну — молодцы вы! — сказал нам потом наш участковый милиционер (после того как бомбу из дымохода вытащили и все снова вернулись в дом). — Если бы вы не обнаружили ее — могла бы рвануть: может, через сто лет, а может, через неделю.
— А может, и никогда! — проговорил Гага (он явно завидовал мне — ведь это я догадался осмотреть комнату).
— Ну, на это надеяться глупо! — строго сказал участковый. — Бомба — это вам не шуточки! Вы не видели, конечно, — а я повидал! По тысяче бомб в день на город падало, и только очень редкие не разрывались, как эта.
— А почему те жильцы не сообщили про нее? — спросил Гага.
— Этого мы не узнаем уже. Не успели, наверное. Быстро заперли дверь туда, мебелью задвинули, чтобы никто не мог войти — и быстро ушли. Так эта комната с той поры и простояла, с мрачной тайной своей.
— А почему она темная была? — спросил я. — Почему так надо было, чтоб ни один луч света в нее не проникал?
— Да наоборот все! — усмехнулся участковый. — Делалось, чтобы из комнаты свет не выходил! Светомаскировкой это называлось... От вражеских самолетов.
— Ясно теперь! — сказали мы вместе.
— В известном смысле ты прав, — говорил я Гаге, когда мы выходили во двор. — Действительно: в комнате этой в другое время попадаешь — примерно на сорок лет назад. Так что где-то ты прав.
— Ну — спасибо и на этом! — улыбнулся Гага.
КОНЕЦ

<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz