каморка папыВлада
журнал Юность 1987-11 текст-7
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 25.06.2019, 21:01

скачать журнал

Крюков возвратился из Глухова потрясенный до недр души увиденным. Смещенный председатель, по сути, виновен в убийствах и страшных преступлениях, разоривших сотни хозяйств.
«Сердце разрывается, когда изучаешь подлинные факты, как воротила Егоров присосался к нашей республике,— писал ночью Крюков в сопроводиловке к компромату, тоскуя и нервничая оттого, что внезапно с пронзительной ясностью осознал неисчерпаемость егоровского зла и в целом всего Воздвиженского дела.— Он бездарно и подло гробил авторитет нашей власти в глазах трудового крестьянства. В качестве вещественного доказательства прилагаю собственноручный егоровский рескрипт по образцу царских гражданину Бесстрашному. В нем повелевается привезти на территорию волисполкома ржи и овса по десять пудов для нужд Советской власти. Так нагло и сформулировано. Прошу, уважаемые члены коллегии, обратить внимание на мотивировку беззакония. Для каких нужд? Никто, конечно, не полюбопытствовал, да и Егоров заранее готов отшибить: по секретному приказу из центра или еще какая-нибудь галиматья в подобном же духе. Что за центр? Какой такой центр? Никто не догадывается, а переспросить боится. Когда перепуганный до смерти гражданин Бесстрашный умолил сократить реквизицию (кстати, абсолютно незаконную и более того — воровскую, так как потерпевший разверстанное давно ссыпал и справку имел), то Егоров понизил изымаемое до семи пудов за приличную мзду, что демонстрирует, как он вообще относился к исчислению реквизиции. Ударив Бесстрашного по физиономии, он заорал вдогонку: «Если не удовлетворишь сполна, объявлю на тебя красный террор и подведу под трибунал!»
Из беседы с потерпевшим я уяснил, что крестьяне не подвергали сомнению прерогативы Егорова, поскольку были уверены, что он действовал как уполномоченный Советской власти и обладал правом судить гражданина Бесстрашного в трибунале. Темнота! Вот вам яркий пример из могучей деятельности проходимца.
Вывод мой такой — главная социальная враждебность Егорова содержится в том, что он сумел срастить себя с властью и использовать односторонне ее карательную силу исключительно в шкурнических целях. Тут и таится ядовитый корень беды, и лазейка становится для внутренней контры известной. Как бы они в нее потоком не устремились. Я буду настаивать перед ревтройкой на смертной казни по обвинению в экономической контрреволюции».
Крюкову, поглощенному розыском егоровских преступлений, чудилось, что мир сузился до границ Воздвиженской волости. Но это была ошибка, впрочем, вполне естественная и допустимая. Вскоре его отозвали в Петроград. По дороге под влиянием глуховских событий он написал первую и последнюю в своей жизни заметку в газету «Непогасимое пламя» Новоржевского уездного комитета РКП(б), где у него были знакомые сотрудники товарищи Болдин и Нерадовский. Называлась она «Зеленому заблудшему брату». Свое обращение к дезертирам Крюков начинал без обиняков, с откровенного вопроса: «Прав ли ты, сын рабочего и крестьянина, если ты скрываешься в лесу, как зверь, стараясь уйти из рядов Красной Армии?» Крюков честно указывал на усталость народа от империалистической войны, без стеснения упоминал о жестоких братоубийственных схватках. Нашел в себе силы вскрыть и истинные причины горьких несправедливостей и нарушений законов. Упомянул и о подлой вражеской пропаганде, и о проклятой разрухе, и о тоскующих семьях, призывал не мстить за варварские разгромы. Никого не упрекал ни в трусости, ни в малодушии. Никому не грозил трибуналом и расстрелами, не колол глаза бандитскими шабашами и зверскими расправами. Но заключительный абзац звучал твердо и бескомпромиссно, не оставляя заблудшим братьям простора для колебаний: «Если же сомневаешься вступить в Красную Армию, которая борется за освобождение трудящихся от рабства, то пропащий ты человек: не дорос до понимания правды, не дорога тебе свобода».
Залпы табачного дыма и сероватый тон воздуха не помешали Крюкову ясно увидеть присутствующих в кабинете зампреда Чарушина и рассмотреть их по отдельности. Долгие месяцы он тесно и неразрывно объединял этих людей обращением: уважаемые товарищи члены коллегии! А каждый имел свое лицо, фигуру, манеры и, уж конечно, характер.
Члены коллегии чем-то походили друг на друга, но не только обмундированием, тоже, кстати, одинаковым — защитными френчами, галифе и хромовыми сапогами. У всех был настороженный, чуть вопросительный, нацеленный взгляд. Они казались суровыми, но в общем доступными, каковыми, собственно, и являлись на самом деле. У большинства бородки лопаткой или клинышком и малоподвижные пальцы — толстые и тонкие. Обрит наголо лишь Вальцев, квадратный, массивный, неповоротливый. С розовеющим шрамом на темени. От решений членов коллегии зависела жизнь и смерть сотен, а обстоятельства складывались так, что никто из них и в глаза не встречал этих сотен, но яростно вмешивался в неизвестные судьбы, анализируя собранные кем-то третьим сведения и документы. Вот почему на любом заседании вопрос о доверии к сотруднику, без учета его прошлых заслуг и стажа, ставился ребром.
Крюкова пригласили в кабинет пятым, и он приступил к докладу, когда табачный дым превратился в плотные слоистые пласты, заполнив пространство кабинета от потолка и едва ли не до пола. Члены коллегии внимали представлению Скокова почти молча, и Крюков не сумел ни по коротким репликам, ни по выражению непроницаемых лиц раскрыть истинное отношение к присланным из провинции ориентировкам, хотя в секретариате его официально уведомили о стопроцентной утверждаемости приговоров.
После скоковского детального обзора Крюкова все-таки вынудили объясниться по двум происшествиям, первое из которых возбудило любопытство самого зампреда — мужчины с удлиненной офицерской физиономией, неожиданно высокого роста, с гладкой прической и идеально прочерченным блестящим пробором.
— Растолкуйте нам, товарищ,— обратился он к Крюкову корректно грудным и низким для такого поджарого человека баритоном,— чем вызвана вспышка религиозного экстаза,— он покосился в блокнот,— во Врудской волости. Почему на вас там молятся, как на Иисуса Христа? Коллегию озадачили нелепые слухи, и, откровенно говоря, мы им придали определенное значение. Поймите меня без обиды. В нынешней ситуации и мелкая ошибка — лишний козырь врагу. Надеюсь, вы не станете опровергать этот тезис?
Члены коллегии переглянулись, впрочем, без неприязненных или ехидных улыбочек и подготовились слушать Крюкова. Не случай ли перед ними коварно законспирированной вражеской пропаганды?
Суть происшествия заключалась в комическом недоразумении. Несколько месяцев назад Крюков разбирал жалобу гражданки Анастасии Соболевой и постановил немедленно вернуть ей незаконно переданную прежнему владельцу корову. Легко вообразить несказанное счастье вдовы, имеющей по лавкам шестерых сопливцев. Корову Соболевой дружинники пригнали на рассвете и, привязав к забору, удалились. Соболева спала, а когда очнулась и заметила в окне кормилицу Красуху, окутанную белесым качающимся туманом, радостно засмеялась, перебудив ребятишек на печи. Смеялась она заливисто и долго, вместо того чтобы выйти во двор и завести озябшую и проголодавшуюся корову в сарай. Старший сын Петька — выкриками «цыть!» — еле угомонил мать.
Вечером, однако, Соболева опять веселилась и праздновала чудесное возвращение Красухи, пообещав господу вседержителю отправиться пешком в Ямбург и поставить за болярина Алексея свечку. Обет она через неделю исполнила, рассказывая по дороге встречным-поперечным, что в здешних краях объявился раб божий Алексей, святой, творящий справедливость. Молва о творящем справедливость мгновенно распространилась по окрестным деревням.
Волисполкомовские агитпропщики перепугались и устроили специально митинг, чтобы рассеять растекшийся по полям и лесам опиумный дурман, успокоить разбушевавшиеся страсти — многие твердили, что у них неправильно отняли коров,— и поднять атеистическую пропаганду на высшую ступень.
Только получив от Крюкова собственноручное увещевательное письмо, Соболева согласилась, да и то под давлением руководства, признать ошибочность своих воззрений. Но в сумерках, закрыв на замок Красуху в сарае, по свидетельству Петьки, наряженного сельсоветом наблюдать за матерью, Соболева принималась за старое — безмерно хвалила следователя. Вдову вновь предупредили, что если она будет упрямиться и настаивать на божественном возвращении Красухи, то корову попросту отберут.
— Ну что ж,— пророкотал бархатисто зампред, вставая и прошибая макушкой тучи папиросного серого пара,— есть мнение признать отчет тов. Крюкова удовлетворительным. Кто «за»? Кто «против»? Один «против». Тов. Тункель, изложите мотивы.
И зампред опустился в кресло. Худощавый и лысоватый Тункель, наоборот, привскочил, будто Чарушин своим весом подкинул его вверх, и, воткнув в пепельницу расползшуюся папиросу, выпалил скороговоркой, успевая тем не менее дробно отплевывать прилипшие к нижней губе табачинки прямо перед собой:
— ЕслитовКрюковнепредусмотрелвспышкирелигиозногопомешательства, — здесь Тункель прервался, чтобы вобрать глоток атмосферы,— врезультатесвоихнеобдуманныхдействийточутьемнеподсказываетчтоего надонемедленноотстранитьотработывНаркомвнутделеи поставитьвопросоцелесообразностиегоиспользования. — Тункель опять прервался, чтобы вздохнуть, и совершенно внезапно для слушателей закруглил пассаж в нормальном темпе: — Я требую голосования и предлагаю вынести вотум недоверия тов. Крюкову. К тому же многие его приговоры затрудняют маневрирование подразделений комиссариата, хотя надо учесть, что в истории с Дергуновым он оказался прав. Однако — язаотстранениеипередачуеговопросавдисциплинарнуютройку.— Финал он прострочил веером.
— Кто «за»? — поинтересовался, привставая, зампред.— Никого. Кто «против»? Предложение тов. Тункеля отвергается. Слово имеет тов. Вальцев.
Бритый Вальцев выпрямился, опираясь на крупные пухлые кулаки и нависнув над зеленым сукном могучими плечами. До революции он клепал корабли на Николаевских судоверфях. Южный акцент, впрочем, никого не удивляющий ныне в Петрограде, смягчал неторопливую рубленую речь.
— То, шо Оскар тут набормотал, то юрунда. Не захочем мы доброго сотрудника отстранять или расстреливать из-за какой-то полоумной бабы. Ты шо, Оскар, сказывся от страху?
Тункель моментально подлетел со стула, бешено выдернул свежую папиросу из стиснутых и брезгливо выпяченных губ и принялся выбрасывать изо рта слова с дикой скоростью, без пауз, слитно, будто где-то внутри у него нервно затрещал телеграфный аппарат — юз, вышвыривая змеящийся ворох ленты.
— Янепредлагалрасстреливатьяпредлагалотстранить ипередатькомпроматвдисциплинарнуютройку. Прошу товЧарушиназаписатьвпротокол.
— Потише, потише, товарищи.— Зампред позвенел карандашом по графину.
Тункель плюхнулся на место. Затем он так же бешено сунул мундштук в щель между усами и бородкой клинышком.
— Так вот я и говорю,— продолжал, нажимая и на интонацию, и на кулаки, Вальцев,— шо все, шо наболтал тут наш дорогой товарищ Оскар, то юрунда. Не захочем мы расстреливать доброго сотрудника из-за какой-то полоумной бабы. Претензиев у меня до Крюкова вроде нету. Изменника Дергунова Крюков прищучил по-нашему, по-рыбацки. Хлопцы с Гороховой сообщили, что он жлоб, ворюга и проститутка. Так... Шо далее? Донос Пирятинского из Наркомпрода пустяки. Разогнать их треба, дармоедов. Чаю людям попить не могут сорганизовать. С самоварами воюют. Шо ж, и мы с самоварами воевать будем? Нет, вроде до Крюкова у меня претензиев нету. Да, вот оно шо еще... В Тихвине ты зимой был?
— Да, да, между прочим — Тихвин,— врезался торпедой Тункель.— А ты спешишь: претензий нет! Тихвин — это серьезно. Вот где у меня ваш Тихвин.— И Тункель щелкнул пальцами по своему затылку.
Крюков не то чтобы испугался упоминания о тихвинской командировке. Скорее Скоков смутился, так как она затрагивала деятелей высшего полета. Крюков, притиснув ладони по-старорежимному к швам матерчатых галифе, отрапортовал осиплым от переживаний голосом:
— Так точно, товарищ Вальцев, в Тихвине я проводил инспекцию.
Он уловил, как губы Скокова напряглись: за Вальцевым не заржавеет. Мягко стелет, да жестко спать. Или мундштук скоковской папиросы отсырел и затяжка не давалась? Ой, как огорчительно вылезать на коллегии с Тихвином.
— Шо там у тебя стряслось с инженером Яблоновским? На ВСНХ нападаешь? Хозяйственников не уважаешь? Спецов не ценишь! Смотри! — Физиономия Вальцева, довольного собственной шуткой, расплылась, и он, ослабив давление на кулаки, сел, откинувшись на спинку стула.
— Изложите зерно проблемы, тов. Крюков,— вздохнул зампред,— но покороче...
— Нехай не покороче,— перебил Вальцев, раздвигая по зеленой крышке стола локти,— нехай подлиннее, бо тут зацепило московских товарищей — Вячеслава Михайловича и Леонида Борисовича. Мне Леонид Борисович самолично звонил, любопытствовал: хто це такой Крюков, шо за птица и шо добивается?
— А дело Яблоновского повлекло оргвыводы? — Зампред с расстановкой забарабанил карандашом, но уже не по графину, а по краю бюро.
— Нет,— ответил Скоков.— До сих пор он числится уполномоченным ВСНХ.
И по тому, с какой стремительностью Скоков обратился именно к Вальцеву, а не к Тункелю, Крюков убедился, кто по-настоящему ворочает судьбами работников, от кого зависит их репутация. Не торопясь и осторожно, он начал набрасывать перед членами коллегии достаточно замысловатую картину событий.
Различные коммунальные учреждения Тихвина еще в прошлом году начали друг с другом малую гражданскую войну, и вот из-за чего. Петросовет получил жалобу о якобы незаконном выселении из принадлежащего ему жилища уполномоченного ВСНХ Александра Никитовича Яблоновского. Комиссариат сразу откомандировал в Тихвин инструктора Архипа Чугунова, но Чугунов с заданием не справился.
Приближаясь к центральной площади в наемной телеге, Крюков думал о том, что в годы утверждения нового порядка вещей особенно важна справедливость в деталях. Крупное государственное соединяется из житейских мелочей. Если лишить образованного человека квартиры, то как с него потребуешь доброкачественную работу? Спецам хочешь не хочешь, а надо создавать условия, пускай они и непролетарский элемент. Впрочем, заранее Крюков не испытывал к Яблоновскому вражды. Чугунов, сдавая дела, предупредил:
— Непонятный тип! Буржуй, но со связями там.— И он ткнул наверх и куда-то вбок большим пальцем.
Архип Чугунов — гроза петроградских медвежатников, в психологию и бумажки он не больно вникал. К любой аббревиатуре относился с почтением: что КООП, что ГИЗ, что СНХ. Вместо лозунга «экспроприация экспроприаторов» упорно говорил «эксплуатация эксплуататоров», не ощущая никакой разницы и вызывая бесчисленные насмешки комиссариатских агитпроповцев. Однако оперативник он порядочный и смелый. Гнилое ядрышко Яблоновского вылущил с налета, но оформить не сумел, смутился, и бюрократия захлестнула.
Издалека Крюков воспринимал случай с Яблоновским обыкновенным недоразумением, вблизи же он приобрел иные очертания. Загадочной казалась и причина, по которой коммунальное управление обостряло конфликт, придавая ему непомерное значение. Правда, Яблоновский повздорил и крепко с руководством уезда и помчался в Москву жаловаться — товарищам Красину и Молотову. Благосклонно приняв уполномоченного ВСНХ, они телеграфировали в Тихвин распоряжение совдепу воздержаться от выселения. И Красин и Молотов, бесспорно, уважаемые руководители, но Крюков сам обязан изучить без помех и давления ситуацию. Однако выступление против Яблоновского легко расценить как выпад против Красина и Молотова.
На бумаге сперва все свидетельствовало в пользу потерпевшего. Но позднее обнаружились поразительные подробности. В Тихвине после революции разразился острый квартирный кризис, и шикарный особняк Яблоновского уездное руководство наметило под красноармейский клуб. Посетив так называемое жилище спеца, Крюков без лишних обсуждений одобрил идею создания там культурного очага для красноармейцев. Всякие службы — девичьи да лакейские, кухни да складские каморки — Крюков обойти не пожелал и прямо в вестибюле, притиснув ордер к стене, начертал карандашом: «С конфискацией согласен без никаких. Помещение годится под красноармейский клуб по причинам архитектурным».
Формально Яблоновский признал Октябрь, хотя и после длительных колебаний. До середины 1918 года он, бравируя независимостью и обливая общественность презрением, продолжал гордо называть себя предводителем дворянства и депутатом Учредительного собрания, за что милиция оштрафовала его на 20 тысяч рублей. После выдачи реквизиционного ордера на родовое гнездо с баллюстрадой, Яблоновским выделили квартиру из восьми комнат на центральной улице, которые Крюков тоже обследовал и признал вполне достойными. Но он никак не мог взять в толк, какие обязанности вообще ВСНХ возложил на Яблоновского. Уполномоченный исправно заботился о канцелярии, заполнял какие-то статистические бланки, присланные из Петрограда, поддерживал телеграфную связь с десятком управленцев в Москве, но конкретных результатов собственных, то есть индивидуальных, усилий предъявить по требованию Крюкова не сумел. В лучшем случае его бурную и запутанную деятельность правильно квалифицировать как ненужное дублирование отчетности уезда.
Члены коллегии не прерывали Крюкова признаками нетерпения. Вальцев удовлетворенно хмыкал, Тункель сосредоточенно жевал мундштук погасшей папиросы, Чарушин играл карандашом, Скоков поглаживал футляр маузера. Никто не притронулся к блокнотам, не чиркнул спичкой, прикуривали у соседей.
— Все? — любезно поинтересовался зампред, когда Крюков сделал паузу.
— Нет, не все. Есть что добавить.
— Если есть — добавляй! — одобрил весело Вальцев.
— Товарищи Красин и Молотов просили временно приостановить действия укома. В телеграмме есть на это указание. Они, видимо, не изучили досконально ситуации в натуре, не представляли себе особняка и выслушали только Яблоновского. Кроме того, в целом деятельность уполномоченного не подвергалась серьезной проверке контрольных органов. Естественно, подобным телеграфным манером улаживать конфликты вредно.
— Ну ты, ты...— Вальцеву не удавалось сразу подобрать соответствующего определения.— Осторожней на поворотах.— Резкой репликой он сбил Крюкова с темпа.— Леонид Борисович и Вячеслав Михайлович наши вожди. Они редко ошибаются.
— Вот чуешь, Вальцев, куда он гнет,— произнес Тункель, не торопясь и на удивление раздельно.
Его речь напоминала очереди из «максима», который время от времени заедало.
— Я все чую,— ответил Вальцев.— Насчет особняка — правда? — спросил он подозрительно.— Не брешешь? Может, халупа какая?
Крюков открыл блокнот и без запинки выдал справку:
— Особняк возведен по проекту знаменитого архитектора с иностранной фамилией. Мраморные вазы привезены в середине 60-х годов прошлого века из города Флоренции.
— Да ну!.. Из города Флоренции? Нет, Оскар, тут с плеча не руби. Хоромина есть непреложный факт. Разве это жилище? Это санаторий для политкаторжан, красноармейский клуб или детское учреждение,— сказал мечтательно Вальцев.— А гада — в подвал, если упрется. Предводитель дворянства до восемнадцатого! Да на него не штраф надо накладывать, а... а...
Вальцев опять не сумел быстро подобрать нужное слово. Члены коллегии как-то все вместе зашевелились, задвигали ногами под столом, затарахтели спичками, задымили.
— Продолжайте, тов. Крюков,— раздраженно позволил зампред.— Но советую вам не касаться и не обсуждать распоряжения вышестоящих инстанций.
Вальцев на сей раз без улыбки подмигнул: мол, вываливай остаток. А Скоков, наоборот, прижал согнутый палец к губам: не ляпни лишнего. Хватит! Хорошего понемножку, учти добрый совет Чарушина.
— Рабочий Тихвин был взволнован и возмущен. Под защиту взяли личность, зарекомендовавшую себя отнюдь не лучшими качествами. Вот чего добились правые эсеры из коммунального управления. Если бы Яблоновский являлся честным спецом, то из-за уплотнения и передачи его роскошного дворца защитникам революции он не добирался бы со своими стенаниями до московских кабинетов. Радоваться бы ему в пору. Непонятно, как подобному эгоистическому гражданину удалось проникнуть на пост уполномоченного. Кто, наконец, ревизует его деятельность и есть ли резон платить служащему, лишенному нравственных принципов? Здесь налицо, по-моему, бюрократическая гримаса. Я не против спецов, осознаю их роль, но и результаты должны быть весомы. Зачислить и отчитаться перед руководством мало. Надо добиться от каждого предметных успехов, а то раздутые штаты и бюрократы слопают нас подчистую. Раскормим мы их и оттого задохнемся. Требовать же они будут именно с нас сытой жизни: так, мол, и так — мы интеллигенция, с воспитанием. Каждый день в учреждения спешим с портфелями!
Члены коллегии растерялись перед внезапным напором строптивого следователя. Они надеялись, что под крюковской проблемой уже подведена черта. Вот неугомонный! Тункель как председатель дисциплинарной тройки сию минуту с ним расправится. Надолго запомнит парень! Ершист больно!
— Вот шо в яблочко, то в яблочко! — воскликнул Вальцев.— По-нашему мыслишь, по-пролетарски. Яблоновского — в яблочко! — И он оглушительно засмеялся.
— Существенный вывод из тихвинской истории заключается в том,— продолжил после мимолетной паузы Крюков,— что руководство в центре обязано нести постоянную ответственность за принимаемые решения, причем давность тут не играет роли. Нельзя принимать решения и не нести ответственности. Телеграмма всколыхнула весь город, так и до греха рукой подать. Подчеркиваю принципиальность и выдержку укомовцев, потому что нынче любая заваруха, получившая сомнительное направление, играет на руку врагу и даже оборачивается иногда большой кровью, о чем товарищ Чарушин на инструктаже сам говорил и с чем я вполне согласен.
— Не слишком ли о себе возомнили, тов. Крюков? — произнес сурово Тункель.— Безостановочно нападаете на руководство.
— Тю, Оскар, шо ты до него привязався?
— Я ничего до него не привязався,— повторил, кривясь, Тункель.— Он широко зашагал, прощупывается тенденция к менторству, что мне откровенно претит. Я привык правду-матку резать в глаза. Да, мне апломб тов. Крюкова антипатичен. Где ваша большевистская скромность, товарищ? Вы извлекаете истину из-за пазухи, как господь бог. Но разве вашими устами глаголет истина в последней инстанции? Еще посмотрим, что покажет анализ новых, более свежих инцидентов. Мы не позволим вам замахиваться на губернские органы и тем более заниматься диффамацией московских товарищей. Прежние заслуги по разоблачению врагов вас не спасут.
Ему стоило немалых трудов выражаться не спеша, но финальную часть он все-таки выпалил в убыстренном ритме. Пора пришла зажигать очередную папиросу, и, очевидно, оттого Тункель замолчал.
Воспользовавшись тишиной, зампред вставил:
— Вопросы еще есть? Прекрасно. Нет вопросов. Кто за то, чтобы признать отчет удовлетворительным? Кто против? Нет против. Кто воздержался? Один. Тов. Тункель. Мотивы?
— Вышеизложены,— уронил Тункель.
— Слово для резюме тов. Бирюкову.
Весь кабинет с мебелью и со всеми членами коллегии жарко поплыл перед Крюковым. Он даже не смог вглядеться в лицо Бирюкова, чтобы получше усвоить отрывистые фразы. Только улавливал, как сквозь подушку, интонации мерного, тяжеловесного баска.
— Мнения членов коллегии не расходятся. Инструктор Крюков к дальнейшему прохождению службы пригоден. Но ему нужно учесть недостатки — неоправданный либерализм, который, углубляясь, может перейти в буржуазную отрыжку мягкотелости. Не пренебрегайте этим замечанием коллегии, Крюков. И побольше скромности, товарищ!
— Да, обдумайте наши рекомендации, тов. Крюков,— повторил вежливо зампред, будто недавно не умерял его пыл, советуя оставить в покое товарищей из Москвы.— Заседание коллегии закрыто.
Вальцев, прочно опираясь на кулаки, поднялся из-за стола, бросив загадочно Тункелю:
— Не прав ты, Оскар Тункель. Нутро у хлопца здоровое. А то, шо он не Талейран-Перигор, как мы с тобой, так то за километр нюхом чуть.
И между ними внезапно вспыхнул застарелый спор.
— Потерпим,— съязвил Тункель не менее загадочно,— потерпим, как из твоей квашеной капусты мне кислые щи сварят.
— Ты с Зильбером промахнулся? Промахнулся. Угробили Зильбера, нету Зильбера. А без Зильбера худо,— сказал зло Вальцев.
— Внашемделебезошибокнебывает,— застрочил Тункель, поплевывая. — ЯжтебянеупрекаючтотыизгруппыКравцовадвухподвелподвысшуюмеруинапрасно. — Он как бы испытывал облегчение, что может вновь говорить скорострельно.
— То разные предметы,— возразил Вальцев.— Кравцов сам контрик.
— Менять в срок успевай,— сказал уже медленнее Тункель,— если хоть одна червоточина возникает. А у него две: религиозный дурман и выпад против тех. Плюс апломб. Скромности маловато.
— Я добре знаю, Оскар, шо ты преданный сын революции, шо ты железный человек. Но тасовать и тасовать — так и без панталон останемся.
— Не останемся.— И отвечая, он вдруг улыбнулся немного странной, по-детски обиженной и одновременно благодарной улыбкой.
Крюкову кое-что из их перепалки открылось. Он вовсе не удивился и не испугался, хотя речь велась отчасти и о нем. А как же иначе? Великая скоковская истина — борьба на два фронта — принесла Крюкову победу. Он протиснулся за Скоковым в приемную.
— Счастлив твой бог,— вздохнул, отирая лоб, замзав, когда они спустились по лестнице.— Я тебя предостерегал — без острых углов. А ты докладываешь, как дрова колешь. Вот тебе Оскар и воткнул меж ребер скромность. Не забывай его науку. Он преданный сын революции. Ты же сегодня ответ держал перед ней. Но революция — не что-то там такое,— и Скоков пренебрежительно провертел указательным пальцем воздух,— черт-те что! Революция — это, во-первых, жажда справедливости, а во-вторых, это люди. Лю-ди! И ничего больше. Революция — это святое, но люди — не святые, не ангелы. Сообразил разницу? Люди есть люди. Ладно, иди отсыпайся. Завтра — в восемь ноль-ноль.
Весенним вечером в комнате особенно пустынно и холодно, но зато пахнет свежестью. Пыли скапливалось мало, полуподвальная оконная яма выходила на пустырь. Перед командировками Крюков наводил чистоту с тщательностью, стелил на койку постиранное белье. Любил забирать его сам из прачечной — вспоминал мать.
Он стер ладонью серый налет со стола, а потянувшись, и с электрической, без абажура, лампочки. Снял шинель, приоткрыл форточку. Попил воды на кухне из крана. Соседи давно уснули. Есть нечего, да он по привычке и не мучился голодом. Он неприкаянно походил из угла в угол. Вынул из портфельчика невыливайку, ручку с золотистым пером «рондо» и лист бумаги. Канцелярия всегда при нем. Вначале он аккуратно выставил под обрез титулы своего патрона Скокова и свои. Ниже четко, почти печатными буквами, обозначил: рапорт. Рапорт для него пока неосвоенная эпистолярная форма. Из провинции он отправлял Скокову ориентировки, то есть катал подряд, что слышал и видел, о чем думал. Сегодня захотелось изложить строго и серьезно то, что не укладывалось в прежние рамки.
«Если строить анархию, то тогда ты, товарищ Скоков, прав,— без разгона, с места в карьер приступил Крюков, находясь целиком под впечатлением от заседания коллегии,— но если строить республику рабочих и крестьян, если строить новую власть и новое государство, а не Византийскую империю, то тогда прав я. Революция есть стихия, с чем не стану спорить, но за первым ударом бури должен устанавливаться железный порядок, который необходим повсюду. Ответственность перед законом — невзирая на должность лица. Это — что до моей общей позиции и замечаний со стороны тов. Тункеля.— Он яростно отвергал упреки председателя дисциплинарной тройки в нескромности и менторстве.— Люди есть люди, но люди разные попадаются, а правда одна. На всех одна. Ее столько, сколько положено, и ни на грамм она ни тяжелее, ни легче. Как говорится, ни убавить, ни прибавить. На то она и правда.
Мне на курсах растолковали про кодекс византийского императора Юстиниана I. Называется — Корпус юрис цивилис. Замечательную роль сыграл этот Корпус и в формулировке наших революционных законов. Но в чем состояла ужасная ошибка Юстиниана и всех прочих Юстинианов в разных государствах? Их законы, в том числе и Корпус юрис цивилис, исполнялись дурно или вовсе не исполнялись. Каждый властелин старался издать закон получше и выставить себя покрасивее, а в жизни не прекращал злодействовать да еще кивать на сторону: мол, я готов исполнить, но не дают, черти драповые, не слушаются такие-разэтакие, вот я и вынужден злодействовать, а перестань они супротив идти, и я закон исполню.
Закон же у нас с октября 1917 года даден, чтоб его исполнять постоянно. Всегда и всем! Исполнение закона не прихоть. До тех пор, пока закон не приостановлен, он обязан руководить любыми действиями властей. В Корпусе юрисе цивилисе много чего гуманного есть, а много ли доброго и справедливого видел византийский народ? Несогласных в яму швыряли, где дикий тигр кровожадно их терзал на части. Разве у Юстиниана написано где, чтоб в яму швырять? Нынче наступила пора исполнить правильно закон и мудрость великих философов и революционеров от Жан Жака Руссо и Эразма из Роттердама до Маркса и Ленина, воплотить в нашу обыкновенную крестьянскую жизнь.
Однако я прошу тебя, товарищ Скоков, похлопотать перед коллегией, чтобы меня отпустили в армию. Я немного притомился от бюрократизма и хочу с оружием в руках пойти биться за свою родную власть. Я готов воевать на любом фронте, куда направит партия. Но личное желание выражаю сражаться против отрядов Юденича и Родзянки, так как я досконально изучил северные условия, и мои знания не будут там лишним мертвым капиталом. Я хочу стать вровень с теми, кто в окопах добывает светлое будущее и защищает революцию. Поймите меня правильно и не считайте дезертиром. Сперва я сам рвался в деревню, а теперь хочу ехать на фронт, в чем нет взаимоисключения, а есть нормальное развитие событий и движение времени. Я не бросаю путь наркомвнудельца на половине. Пусть коллегия потом отзовет меня или использует каким-либо иным образом, но сегодня я должен идти воевать. Я не могу не идти!»
Крюков перечел текст, внес две-три поправки и заснул, не раздеваясь, чего никогда прежде не позволял, как бы ни клонило голову. Во сне его не покидало чувство освобождения от теснящей сердце тяжести. Несмотря на недостаток витаминов и нервную усталость, о которых твердили ему доктора на медицинской комиссии, его организм функционировал без сбоев, психика оставалась устойчивой и мысли текли по правильному курсу. Момент, когда он попросится на фронт, в конце концов должен был наступить. Вот он и наступил.
Назавтра в восемь ноль-ноль рапорт лежал на столе у Скокова.
Пока рапорт раскачаются обсудить на коллегии, придется съездить по обычному маршруту, и хоть недалеко, а в самое пекло. Еще в октябре 1918 года Яков Михайлович Свердлов поставил вопрос ребром: или комбеды, или волостные Советы. Государственная власть требовала единообразия. Местные волостные Советы должны стать действительными органами коммунистической политики в деревне. Задание Крюкову выпало, как говорится, не из легких. Кругом дезертирские шайки — главный враг волостных Советов. А балаховцы подзуживают — давай, ребята, налетим да пощекочем коммунию. Прифронтовая полоса красных, правда, достаточно уплотнена, но в тылу — на расстоянии 20—30 километров — картина резко менялась. В тылу кое-кто с нетерпением ждал Юденича. В некоторых деревнях вроде Лесных озер и не кое-кто, а через избу, а то и подряд. Атмосфера сгустилась до предела, и напряжение ощущалось повсюду. В земельном вопросе у Юденича и Родзянко царила порядочная сумятица, и эта сумятица, признаться, облегчала агитационную деятельность Крюкову. Каждый день он до сипоты разъяснял мужикам текущий момент на импровизированных сходах:
— Не возвращайте, граждане, помещичью землю! Смело сейте на ней. Делите ее по справедливости между собой. Она ваша и отныне никому, кроме вас, не принадлежит. Земля — мать всего сущего. И спекулировать ею никому не позволим! Не позволим торговать родной матерью-землицей и поклянемся защищать ее до последнего вздоха!
Резолюции принимались под немилосердный рев корпусной артиллерии. Осколками валило скотину, фугасы поджигали кусты и деревья. Легкий от бессонницы и голода, Крюков жарко убеждал хлеборобов не бояться контрразведки Юденича, бороться насмерть за свою крестьянскую правду. И действительно, в деревнях час от часу смелее ставили закорючки под лозунгами на громадных плакатах — «Да здравствует революция!» и «Все на борьбу с царским опричником Юденичем, помещиками-латифундистами Родзянко и Балаховичем!». Родзянко пользовался особенной ненавистью у бедноты и середняков севера. Именно он издал приказ, в котором за семьей закреплялось право на урожай, а не на отторгнутый после Октября надел. Приказ всколыхнул всю прифронтовую полосу. Он требовал немедленного и беспрекословного возвращения имущества прежним владельцам под страхом военно-полевого суда.
В одной из деревень неподалеку от Пскова Крюкова догнала депеша, к которой сотрудник Петроградского ЧК Глебовский сделал личную приписку: «Здорово, товарищ! Известна ли тебе прокламация есаула Кострова? Если нет, то почитай. А статья твоя в «Непогасимом пламени» очень нам пригодилась. Взяли мы ее на вооружение. Жму лапу. Твой Петр».
На листе черным по белому громадными буквами печаталось: «Граждане Свободной России! Поймайте и передайте законным властям следователя так называемого Народного комиссариата внутренних дел Алексея Крюкова. Награда 2000 царских рублей». Далее мелким шрифтом сообщались особые приметы. Крюков усмехнулся: несоответствие налицо. Обращение «Граждане Свободной России» соседствовало с «царскими рублями». И он отчеркнул противоречие ногтем. Нелишне использовать подробность, вскрывающую суть балаховцев, с агитационной целью. Почетно-то оно, конечно, почетно, когда балаховская контрразведка за твою голову 2000 целковых рада отвесить, но одновременно и сердце екает. Он не дичь, чтоб за ним охотились. Он государственный служащий, инструктор и ревизор.


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz