каморка папыВлада
журнал Юность 1987-04 текст-17
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 18.04.2019, 21:41

скачать журнал

<- предыдущая страница следующая ->


Николай Николаевич сложил бумагу и, как папироску, двумя пальцами протянул Мите.
— Надо добиться, чтобы ее простили,— сказал Митя.
— Если бы это удалось! О, если бы это тебе удалось!
— Надо добиваться,— повторил Митя, упорно не замечая бумаги.— Одного моего заявления недостаточно. Мало ли чего могут подумать. Надо, чтобы меня поддержали.
— Ты прав.— Николай Николаевич положил бумагу на секретер поближе к Мите.— Мало ли чего могут подумать... Кого бы тебе присоветовать...
— Неужели некого?
— Как же, людей много... Надо подумать... Кстати, слово «незаменимая» — одно, а не два. «Не» надо писать вместе. Приставка «не»...
— Хорошо бы кого-нибудь из руководства нашей шахты,— грубо перебил Митя.— Я думал. Шахтком — молчун вечный, начальник — новый кадр.
— Новый кадр, новый кадр. Это ты верно. А что если толкнуться к этому, как его... к бывшему... К Лободе если, а? Кавалер орденов все-таки.
— Был. Лобода не желает. На весь свет обиделся.
— Так я и думал. Главой скорбен Лобода. Ныне и присно... Мы с ним вместе любовались, когда она траншею-то копала. Он ее и назвал Лебедушкой...
— Что Лобода! Тут нужно авторитетную кандидатуру.— Митя посмотрел на Николая Николаевича и усмехнулся.— Инженера бы хорошо.
— Где сейчас найдешь авторитетного инженера? — вздохнул Николай Николаевич.
— Инженера-производственника,— нахально гнул свое Митя.— Который понимает, что Чугуева незаменима... Не подскажете?
— Кстати, не забудь, исправь слово «незаменимая».
— С нашей бы шахты инженера.— Митя уже понимал, что Николай Николаевич не поможет, и смотрел на него откровенно издевательски.— К которому Васька стирать ходит и полы мыть в местах общего пользования...
— Веди себя, мой друг, вежливей. Ты не в шахте. Желаешь, чтобы твою петицию поддержал я, так и скажи.
— Я так и говорю. Я одного товарища заверил, что вы подписали.
— Напрасно. Я не собираюсь еще раз садиться в лужу. Почему ты сам, за своей подписью не посылаешь.
— Сравнили... То я, а то инженер Бибиков.
— А инженер Бибиков не уверен, что за Чугуеву надо заступаться.
— Не уверены?! — Митя вскочил со стула.— Девчонка десяток профессий освоила, за бригадира стоит, а вы не уверены?
— Не уверен. У меня нет достаточной уверенности в том, что твоя петиция отвечает высшим законам исторической необходимости... И кроме всего прочего...— Николай Николаевич вздохнул.— Я, понимаешь, в жесточайшем цейтноте. Вот, полюбуйся.— Он кивнул на подоконник. Там громоздились восемь пухлых папок, набитых бумагами.— Воспоминания строителей. Пока что — совершенно секретно... Тебе известно указание начальства — создать летопись Метростроя?
— Как же! Тут и мои воспоминания есть.— Митя ухмыльнулся.— Даже не одно, а два.
— Почему два?
— Одно написал от себя, другое — за Ваську.
— Прекрасно! Видишь — здесь около сотни рукописей. А мне отпустили семь суток, чтобы в часы, свободные от службы, прочесть все, что здесь накарябано, и выправить техническую терминологию. Работа сложная. Ведь тебе ничего не стоит вместо слова «эскалатор» написать «экскаватор». И наоборот.
— Ничего, Николай Николаевич! Вы не такие трудности перебарывали. Зато получится знаменитая книга. По ней будут изучать потомки, как мы тут вкалывали, как возводили подземные дворцы коммунизма.
— Откровенно говоря, это меня и пугает. Давай посмотрим, что увидят потомки, почитавши ваши мемуары. Я тут кое-что выписал. Ну-с, во-первых, потомки увидят, что подземные дворцы хронически не обеспечивались материалами: «Материала не было. Поехал я с одним парнем в карьер к Москве-реке бут разыскивать. Привезли бут и начали работать. Закрыли каллоту до замка — это верхняя часть свода. Тут надо было заложить самый крепкий камень, а у нас кругом только мягкий известняк. Надо было доставать гранитный камень. Поехали мы опять и около Курской дороги нашли большие камни. Привезли их на шахту, разбили на клинья и сделали замок. Так мы предупредили аварию». Ну хорошо. Предположим, штукатур, который спер гранит, принадлежавший железнодорожникам, имел бы официальный наряд на этот драгоценный камень. Думаешь — всё. Как бы не так: «На Метрострое недостаточно было иметь наряды на материалы и транспорт. Надо было драться за реализацию этих материалов». Драться! — понимаешь! Пойдем дальше. На строительстве подземных дворцов не было самых элементарных механизмов. «В шахту бетон подавался на носилках — другого способа придумать не могли». Это не я говорю, а написано в мемуаре. «А когда уже можно было подвозить бетон по нижним штольням, неразрешимой осталась проблема доставки в верхние штольни. Каждая шахта придумывала свои способы. На 9-й бетон таскали ведрами через фурнели и лишь потом догадались поставить обыкновенный ворот. На 17-й через блок верхняка перебрасывали веревку, на один конец привязывали ведро с бетоном, а другой — к поясу рабочего. Рабочие — чаще всего это были девушки — бегали по штольне и таким образом вытаскивали ведро наверх». Еще почитать? Заместитель начальника Метропроекта: «Проектирование арбатского радиуса было начато (слышишь, не кончено, а начато) почти одновременно с развертыванием строительства». А что значит отсутствие утвержденного проекта? Это значит, что люди не понимали, что они строили. И тем не менее строили — и строили с энтузиазмом. С небывалой быстротой поставили вестибюль метро на середине Арбатской площади. Решили похвастать Первому Прорабу. Он приехал — и приказал вестибюль сломать, поскольку он мешал автомобильному движению. Проявляя энтузиазм, здание разрушили невиданно быстрыми темпами, начали строить новое — у рынка. Построили больше половины. Приехал Первый Прораб — снова велел переносить. Пока он ездил налаживать колхозы, поставили третий дом. Вернулся Первый Прораб — велел переделывать колонны и прорубать двенадцать дверей вместо четырех. Об этом вспоминает не какой-нибудь злопыхатель, а секретарь парткома шахты 36—37. Вот что значит — строительство без проекта.
— Надо было проектировщиков крепче жучить! — сказал Митя.
— Зачем? Что они — не работали? Вот, написано: «На протяжении целых месяцев коллектив Метропроекта нередко работал дни и ночи напролет».
— Работали дни и ночи, а производительность труда равнялась нулю,— комментировал Митя.
— Совершенно верно. Не успевали закончить проект, а он становился негодным. Почему? Потому что наверху «каждый день принимались новые решения, отличные от вчерашних». Но это все присказка. Сказка-то впереди. Твои толковые потомки, прочитавши все это, не могут не задаться вопросом: если строительство не обеспечено материалами, если нет механизмов, а следовательно, и механизаторов, если не существует утвержденного проектного задания, то есть никому неизвестно, что, собственно говоря, надо строить, каким образом определить срок окончания строительства? Высшие силы решили эту задачу гениально: назначили срок по праздничку. Помнишь, как нам в начале года объявили, что метро будет пущено 7 ноября 1934 года. Почему не 1 мая или, например, 8 марта,— размышлять негигиенично. Те, кто пробовал рассуждать, после раскаивались: «Откуда Первый Прораб знает, что я говорил о том, что работу на шахте мы закончим к 1 декабря, а не к 7 ноября?» — долго удивлялся начальник шахты товарищ Ермолаев. А тот, кто пытался спорить вслух (вроде, например, директора завода имени Владимира Ильича), получал встречный вопрос: «Значит, для вас постановление Московского комитета не обязательно? Так и запомним».
— Вы что же,— спросил Митя, прищурившись,— против руководящей роли партии?
— Что ты, что ты, комсорг! Московский комитет проводит титаническую работу! Мобилизовал отличных рабочих, собрал со всей Москвы грузовики, разместил по сотням заводов заказы, привлек иностранных консультантов. А самое главное, Московский комитет в корне сломал вековую рутину старого инженерства: семь раз отмерь — один раз отрежь. Семь раз мерить было некогда. Сроки хватали за горло.
— Так называется моя статейка,— напомнил Митя.
— С чем тебя и поздравляю... И вот, когда кому-то наверху надоело дожидаться дешевых проектов и оптимальных решений организации работ, этот кто-то назвал число — «7 ноября» — и заставил семьдесят тысяч голов думать только об одном, о победе в назначенный срок. О победе любой ценой. И думать нам стало некогда. Все мы были мобилизованы на титаническую борьбу со случайностями природных недр. Нам пришлось драться за погонные метры, штурмовать плывуны, врубаться в базальтовые толщи. Короче говоря, началась война с природой. И в такой обстановке нам, инженерам, стало чрезвычайно трудно работать. Некоторые, трусливые интеллигенты, стали потихоньку сбегать. Мне очень жаль, что нет статейки Муравкина. Вот это был настоящий интеллигент. Идеал современного инженера. Какую бы панику ни поднимали — полная невозмутимость. Выбрит до блеска. Свежий воротничок. Брюки со стрелкой. Без толку в шахты не бегал. Инженер должен не бегать, а думать, проверять исполнение и отвечать за результат. А исполнение, расстановка людей — дело десятника.
— За это Муравкина и сняли с работы.
— И напрасно.
— И Лободу напрасно?
— Лободу напрасно посадили на руководящую инженерную должность. Поскольку он — от сохи, надо было его не на шахту, а сразу в подсобное хозяйство. Мужик-то он толковый, хитроватый. Помнишь, наверное, в очередной раз пришлось отклоняться от проекта и подкапываться под старые дома Волхонки, под «обвальные» домики. Лобода сам ни разу там не бывал — все Муравкина посылал. И Лобода, и Муравкин одинаково хорошо понимали смертельную опасность, грозящую и им, и жителям домов, под которые подкапывались, но Муравкин в отличие от Лободы обладал бесценным качеством: инженерной интуицией. Он умел предчувствовать случайность и вероятность этой случайности. Однажды Муравкин заманил надоевшего ему своей бдительностью контролера из МК в узкую, темную траншею, заставил заползти под фундамент ветхого дома и в лежачем состоянии прочел ему длинную лекцию о том, что даже каменщики времен Бориса Годунова знали сложные законы строительной механики. Когда контролер явился к нам в конторку — лица на нем не было. Кстати, контролер тоже представил воспоминания. Там, в частности, говорится: «Мы пошли на это дело спокойно и уверенно, ибо ежеминутно и ежечасно чувствовали, что каждый наш шаг направляют и проверяют Московский комитет партии и лично Первый Прораб». И еще там сказано, что «законы большевистской механики оказались сильнее законов строительной механики». А в целом надо признаться, что далеко не все старые интеллигенты, дипломированные питомцы Санкт-Петербургского Горного Института и Института Путей Сообщения императора Александра Первого сохранили лицо в чрезвычайных обстоятельствах. Многие пасовали, трусили, пытались прятаться. А некоторые даже хвастались своей бездеятельностью: «Мы победили только потому, что непосредственным руководителем и организатором работы по северному вестибюлю являлся не я, хотя я и числюсь начальником, а Никита Сергеевич Хрущев». Словом — это было не строительство, а ежедневный изнурительный бой, в котором командиры-инженеры отстранены от командования, но не отстранялись от ответственности. Вот выписка из воспоминаний инженеров: «И Никита Сергеевич (это — Хрущев), и Николай Александрович (это — Булганин) ежедневно по два раза в день приезжали на шахту, по нескольку раз звонили по телефону». «Можно сообщить Первому Прорабу,— все время спрашивал нас товарищ Хрущев,— что вестибюль будет сделан?» «Надо дать два кольца в сутки»,— торопил Первый Прораб. «Надо кончать станцию! Надо дать хорошую станцию!» — понукал Первый Прораб. «Плохо вы, товарищи силикатчики, выполняете план! Из-за вас задерживается кладка железобетонной рубашки»,— бранился Первый Прораб. «Весь год мы провели в состоянии огромного нервного напряжения»,— признается в своей статье начальник работ по замораживанию грунта Денищенко. А такое напряжение не проходит даром. Один профессор с перепугу предложил замораживать грунт обыкновенным вентилятором, другой инженер предлагал отдать Мосснабу комнату в своей двухкомнатной перенаселенной квартире в обмен на сто тонн цемента. А начальник шахты просто сошел с ума — ему все казалось, что он идет под мостом, а поезда, люди, дома — все валится. Как ты думаешь, могли ли мы в такой обстановке быть полноценными командирами производства?
— Вы думаете, Николай Николаевич, это тоже заинтересует потомков? — уклонился от ответа Митя.
— Этого я не знаю. Но потомки получат достаточно ясный ответ из ваших воспоминаний. Они увидят, что на строительстве первой очереди метро царил кавардак. Штурмовщина. Аварийная обстановка. Вот я тут выписал: «Ребята работают несколько смен подряд. Из камеры выходят только пообедать». «Бригады Петушкова, Старикова по две и по три смены не выходили из шахты». «Когда начинались бетонные работы, люди не уходили из шахты сутками». «На последнем этапе... двое суток комсомольцы не выходили из наклонного хода, но 200 кубометров дали». «Комсомольцы целые сутки не вылезали из шахты. По пояс в ледяной воде они работали, затыкая лоб забоя песком и цементом». «Комсомольцы забыли, что такое дом и семья. Сплошь и рядом справляться о судьбе комсомольцев приходили в котлован их родители, жены и сестры. Комсомолец Степанечев трое суток сидел на изоляции аварийной сваи». Такую вот картину увидят потомки, почитавши ваши воспоминания. Неразбериху увидят, кавардак и бестолковщину...
— Ошибаетесь, Николай Николаевич. Они увидят битву и большевистские темпы,— перебил Митя.— Увидят энтузиазм молодежи.
— Запомни, комсорг: энтузиазм приносит пользу только при умножении на продуманную организацию работ. А если ты строительную площадку превратишь в театр боевых действий и затеешь драку за темпы — то любой энтузиазм, как в любой драке, только увеличит число калек и убитых. Кстати, некоторые мемуаристы почему-то особенно подробно и, я бы даже сказал, со смехом расписывают трагические эпизоды: пожары, обвалы, гибель от удушья, от электрического тока. Вряд ли это украсит книгу.
— Не все же про это пишут.
— Не все, а многие. Ты, к примеру, пишешь про забойщика Киселева: «Через 36 часов пребывания в забое был почти силой извлечен оттуда в полуобморочном состоянии. Он не желал уйти с поста до окончания перекрепления... При заделке замка в своде кольца № 17 он простоял на участке до тех пор, пока снова не упал в обморок от жары, духоты и усталости». Недавно на заседании редсовета писатели, которые вызвались произвести, так сказать, литературную прическу ваших писаний, посоветовали избегать конкретностей — цифр, фамилий и прочего в вопросах охраны труда и предложили примерную редактуру такого типа: «Травматизм на Метрострое равнялся Днепростроевскому...» Это, конечно, тоже не сахар, но приличнее того, что вы пишете: мол, несчастные случаи «были следствием излишней удали и лихачества самих рабочих». Ничего себе — почтили героев-энтузиастов, отдавших свои жизни Метрострою...— Николай Николаевич вздохнул.— Что ни говори, комсорг, а наши метростроевцы чудо. Золото. Возьми хоть Ваську твою. Золото девчонка! А вот — на тебе. Подкулачница...1
1 Примечание автора: забегая вперед, скажем, что не все замечания Николая Николаевича были приняты во внимание. Приведенные выписки можно найти в книгах «Рассказы о строителях метро» и «Как мы строили метро». Вышли они в Москве в издательстве «История фабрик и заводов». Книги эти размером около 50 листов каждая были выполнены по образцу дореволюционных «роскошных» изданий: с золотым тиснением, с фотографиями и гравюрами на меловой бумаге, предохраненными папиросными прокладками. Изданы они метростроевскими темпами: первая сдана в верстку 1 марта 1935 года, а вышла в свет 7 марта того же года! Вторая подписана к печати 3—13 июня 1935 года и вышла в свет 21 июня 1935 года. Тираж каждого из томов тоже метростроевский: 100 000 экземпляров. В экземплярах, которыми я пользовался, тираж обозначен так: в «Рассказах о строителях метро» (Первый завод — 5000), а в «Как мы строили метро» (Первый завод — 3500). Последующие заводы ни разу мне в руки не попадали.
— Ленин говорил, что даже помещика можно брать в коммуну, если он порядочный...
— Где же он это говорил?
— В Петросовете! Лобода лично слышал!.. Я про это в сочинениях Ленина искал, пока не могу найти 2.
2 Примечание автора: найти нужную цитату Митя не мог, потому что выступление Ленина на заседании Петроградского Совета 12 марта 1919 года (раздел 2, ответ на записки) впервые было напечатано в 1950 году в 4-м изд. Сочинений (29-й том, 18-я страница).
— Вот видишь, не можешь. Найдешь — другой разговор. А пока не нашел, защищать Чугуеву мне представляется негигиеничным.
— Боитесь, так и скажите, что боитесь. А то...
— Я, молодой человек, никого не боюсь, кроме господа бога. И не потому, что такой уж Ахиллес бесстрашный, а просто потому, что устал. Бояться устал. Я ведь, к твоему сведению, не такое писал. Я прямо писал, что срок окончания Метрополитена 7 ноября 1934 года — невежественный, безграмотный, авантюрный, преступный.
— Так и написали?
— Так и написал. Раньше 1938 года не построим. Писал и думал: пускай выгоняют, черт с ними. Возьму ночной горшок и уеду в Аргентину! Ну так вот. Вызывает меня Первый Прораб. «За неверие в большевистские темпы вас следует наказать,— объявил он.— Решим так: в день открытия метро вы прочитаете свою докладную на торжественном собрании строителей...» Сейчас на дворе октябрь. На днях пускаем пробный поезд на Сокольники. Где-нибудь в середине 1935 года подземка начнет действовать.
— В феврале,— уточнил Митя.
— Почему в феврале,— вскинулся Николай Николаевич.— Из каких расчетов?
— В феврале на почтамте будут продавать марки в честь пуска метро.
— Откуда тебе известно?
— Из достоверных источников.
— Ну вот. Я научными формулами доказывал, что раньше 1938 года метро не построить, а метро в будущем году повезет пассажиров. И меня вытянут на трибуну на всеобщее посмешище. Чего же я не учитывал? А не читывал я, дорогой товарищ, одной простенькой вещи: не учитывал я, что на дворе происходит ре-во-люция. Меня учили уравнениям Максвелла и формулам трех моментов, а метро строили по формулам революции. Я об этих формулах не имею никакого понятия. И все-таки опасаюсь, как бы соблазнительный пример антиинженерного строительства любой ценой не вошел в привычку... Ты что, думаешь, мне Ваську не жалко? Очень жалко. Кстати, она удивительно выжимала белье после стирки. Валечка, бывало, выжмет — сутки сохнет, а Васька выжмет — сразу гладить можно... Очень сожалею. Весьма. А писать ничего не стану. Почему? Потому что не хочу второй раз садиться в калошу. Почем знать? Если ее заслали на берега Енисея, значит, она должна там жить... Может быть, так положено. Возражать истории глупо. Так же глупо, как заливать вулкан лейкой. Революция всегда права, к твоему сведению... Бывало, я и сам был не прочь позубоскалить: чего это выдумали — справки, анкеты! А в анкетах пиши про бабушку, дедушку, чем они занимались до семнадцатого года...
Позвонили три раза. Вернулась дама, принесла пива, краковскую колбасу. Время клонилось к полуночи. Митя думал, что дама уйдет, а она села и заслонилась газетой.
— Так вот,— продолжал Николай Николаевич, уютно покачиваясь в качалке,— чем занимались до семнадцатого года. Смешно, правда? Не лучше было бы спрашивать нового человека: выпивает ли он? Курит ли? Любит ли болтать по телефону? Какая книга ему нравится? Какие цветы? Какие женщины?
— И хорошо бы,— сказала дама, опуская газету.
У нее были пухлое молодое лицо и пустые глаза с большими, как у телки, ресницами.
— Послушай,— встрепенулся Николай Николаевич,— как тебя... э-э-э...— Он защелкал пальцами.— Ну, как тебя...
— Беспамятный ты, дядечка,— сказала гостья.— Я тебя учила, зови Адель.
— Послушай, Адель, нарежь, пожалуйста, колбасы. Будь добра.
— А ножи у тебя где?
— Вон там, в буфете.
Митя вскочил и стал прощаться. Николай Николаевич охотно повел его к выходу. В квартире было тихо.
— Сюда,— нашептывал Николай Николаевич, придерживая Митю за локоть,— сюда... Не оступись...
У выхода Митя обернулся и спросил полным голосом:
— Почему это, Николай Николаевич, так получается: чем человек культурней, тем меньше в нем жалости?
— Тише, тише...— Николай Николаевич погрозил и показал на табличку.
Табличка, изготовленная пером рондо, висела на выходной двери. На ней было написано: «Не хлопайте дверью. Уважайте покой коллектива жильцов».
Митя рванул было вниз по чугунным ступеням и вдруг встал как вкопанный. Он вспомнил: завтра придется давать Тате подробный отчет о походе к Бибикову. Неужели врать снова? В августе Тата молчала, в сентябре поглядывала с подозрением. И в начале октября Митя признался, что дело не движется.
«Ничего не поделаешь.— Митя вышел на ночную улицу и вздохнул.— Скажу Татке, что дело в шляпе. Скажу, что письмо пошло по инстанциям за двумя подписями. Пускай проверяет».
Так он ей и сообщил. Хорошо, если она поверила.
22
В начале ноября отпечатали первый экземпляр документальной повести. Выносить за стены издательства пробный экземпляр не полагалось, но Гоша вымолил у слабовольной редакторши свою книжку и бросился на улицу.
У небоскреба «Известий» ждали его Митя и Тата.
Гоша предложил «отпраздновать рождение первенца» в кафе. При слове «первенец» Тата поморщилась. Первенец получился тощий. На обложке красовалась девица, срисованная с газетного оттиска, улыбистая, с ямочками на щеках, со злополучной брошью, на Ваську совершенно непохожая.
По дороге Гоша цитировал Данта: «Всё, что ты видел, объяви сполна»,— показывал книгу из своих рук, разглагольствовал о замыслах будущих творений. В минуту радости молодой писатель становился патологически болтливым. Проходя Моссовет, он вспомнил, что фигуру женщины для обелиска Свободы скульптор лепил с артистки Хованской, что был такой театрик «Летучая мышь» и Хованская танцевала там «танго нэпик», что рядом, в бывших меблирашках «Черныши», живал Гошин однофамилец Глеб Успенский.
— У тебя голова, как чулан,— не утерпела Тата.— Чулан, забитый старой рухлядью.
— Чтобы видеть новое, надо не забывать старое,— произнес Гоша.
Тата поморщилась. На нее стало все чаще накатывать странное раздражение. Она смутно предполагала причину, но додумывать до конца еще боялась.
Шестого ноября Митя пригласил ее в кино «Молот» на торжественное заседание метростроевцев. В этот день ее особенно раздражали жадные филателисты в почтамте, пресное второе, ненастная погода, и назло неизвестно кому она надела на вечер прозрачную блузку.
Чуткий Митя посмеивался над ее мелкими капризами и допытывался, что с ней. В кинотеатре они повздорили и поругались бы серьезно, если бы по рядам не доползла новость — арестовали Осипа. Митя облегченно вздохнул, а Тата печально думала: «И чему радуется? Неужели не понятно, что Осип обязательно расскажет следователю про Ваську. А за Васькой потянут и ее покровителя Митю».
В разгар торжества на сцену вышел заспанный прораб Гусаров и объявил, что в котлован прорвался плывун, и зрители, не жалея ни праздничных нарядов, ни туфелек, принялись таскать мешки с песком, бревна, доски и тюки сена. Вместе со всеми работала и Тата. И седьмого ноября ранним утром, подъезжая к дому, измученная и обессиленная, она призналась Мите, что беременна.
— Ну так что же? — Митя дурашливо хмыкнул.— Придется расписываться.
Видимо, он хотел шутнуть, что теперь Тате волей-неволей придется жить с рыжим метростроевцем. Шутка не получилась. Для изобретения галантных фраз Митя был слишком обескуражен. А Тата обиделась. Ей показалось, будто при данных обстоятельствах он считает себя расписываться вынужденным. Недоразумение скоро было ликвидировано. Митя решил подавать заявление на комнату, а Тата обещала подготовить родителей к существованию жениха.
Задача была не из легких. Мама уже посматривала на нее по утрам длинным вопрошающим взглядом. Но мама верила в бога и все неприятности списывала на волю всевышнего. А вот отец, профессор-ихтиолог Константин Яковлевич, хотя бога не признавал и разделял вместе с Татой рекомендации революционных демократов по поводу свободного брака, тем не менее потребует визита жениха и испрашивания у родителей «руки дочери». Еще неизвестно, как он отреагирует на рыжие лохмы и метростроевские шуточки будущего зятя. Хотя Митя и бывал у Таты раньше, отца ее он почти не видел. После челюскинской эпопеи Константин Яковлевич два месяца провел в Крыму в закрытом доме отдыха, вернулся бодрый, задиристый, и, по всей видимости, ему в голову не приходило, что наступит время, когда его дочери станут выходить замуж.
Несмотря на грудную жабу, мама отнеслась к грядущему замужеству старшей дочери сочувственно, особенно после того, как Тата намекнула о беременности. Обе женщины принялись морочить профессору голову с такой хитрой нежностью, что он опомнился лишь после того, как нашел себя в положении организатора, руководителя и главного распорядителя встречи жениха, назначенной им же самим на завтра. «Позвольте, позвольте! — взывал он.— Какой жених? Какой комсорг шахты? Зачем мне комсорг? Сперва надо посмотреть, что это за фрукт!» «Вот ты и посмотришь, Костик,— гладила его супруга по рукаву.— Мы делаем так, как ты сказал. Ты беседуешь с ним тет-а-тет, затем приглашаешь в столовую на ужин». «Какой ужин? Зачем ужин?» — кричал профессор. «Такой, как ты приказал, папуля,— гладила его по другому рукаву Тата.— Без разносолов и деликатесов, скромный пролетарский винегрет, мамалыга, чай...»
— И, пожалуйста, не наряжайся! — кричал профессор супруге.
— Конечно, Костик...
— А там поглядим, там поглядим!..
— Там поглядим,— покорно повторяла супруга, проглаживая через тряпочку панбархатное платье.
Вечером, вернувшись с лекции, профессор окинул взглядом сумрачный кабинет. Тяжелые переплеты атласов, фолианты Блоха, Мебиуса и Хейнке, солидный том Никольского «Гады и рыбы», разбросанные на столе и на стульях, большой, как у Фауста, глобус, мерцающий медным поясом зодиака, выглядели внушительно. Шкура белого медведя была убрана в шкаф.
Два грузных кожаных кресла Константин Яковлевич решил переставить рядом, под небольшим углом, способствующим интимной беседе. Кресло, из которого выпирала пружина, было пододвинуто к лампе. Сюда сядет гость. Другое, обложенное думками, хозяин назначил себе и, напевая «там поглядим, там поглядим», отпихивал подальше в сумрак.
За этим занятием и застал его Митя.
— Здравствуйте, Константин Яковлевич,— проговорил он явственно, как учила Тата.
Константин Яковлевич заранее решил вести беседу вежливо-иронически.
— Здравствуйте.— Он сдержанно протянул руку.— Очень рад.
— А я Дмитрий Романович. Митька, в общем. Татка небось говорила? — Митя смущался и тряс слабую профессорскую кисть.
— Говорила, говорила...
— На метро работаю. Комсорг шахты.
— Знаю и это. Отдайте, пожалуйста, мою руку.
Митя окончательно смутился и плюхнулся в профессорское кресло.
Константин Яковлевич был тщедушен и худ особой, мефистофельской худобой, наводящей на мысль о коварстве и хитрости. Но он не был ни коварным, ни хитрым. Он был мнителен. Мнительность объяснялась просто. Маленький рост не позволял ему выглядеть с той значительностью, какую он в себе ощущал.
Башмаки на высоких, как у Ньютона, каблуках помогали мало, надменное вскидывание головы — еще меньше.
Константин Яковлевич стоял против Мити, закинув лобастую голову, словно его брили, и ждал, когда гость догадается встать с кресла.
Митя растерянно разглядывал кривые фасолины профессорских ноздрей, чувствовал, что сделал какую-то неловкость, но не мог угадать, какую.
— Это правда, вас в бомбовом футляре летчики вывезли? — спросил он наконец.
— Не в футляре, Дмитрий Романович, а в отсеке.
— Понятно,— сказал Митя.
— Что понятно? — подозрительно вскинулся профессор.— Вы с Наташей давно знакомы?
— Давно! Еще когда в школе учился... Я бывал у вас. Ножик у вас сломал.
— Ах, это вы изволили сломать! Так, так...— Профессор зашагал из угла в угол.— А теперь вместе посещаете театры? И какие ваши дальнейшие намерения?
Митя неопределенно пожал плечами. Он испытывал все возрастающую неловкость. И не потому, что явился сватать — об этом родители уже знали,— а потому, что над сватовством повис обман. От одной мысли, что, еще не женившись, он уже обманывал и Тату, и ее мать, и важного, смешного профессора, Мите становилось тошно.
Время шло, а язык не поворачивался говорить о главном.
— Тата намекнула, что вы с ней собираетесь вступить в брак,— помог Константин Яковлевич.— Не рановато?
— Почему рановато? Я на троих когда хошь заработаю. А девчонки, они уже в школе плануют выйти за Гарри Пиля и жить в филармонии... Я смеюсь,— пояснил Митя грустно.
Константин Яковлевич опустился в кресло. Пружина злорадно звякнула.
— Что с вами? — заботливо спросил Митя.
— Не беспокойтесь. Нога. После льдины...


<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz