каморка папыВлада
журнал Иностранная литература 1964-08 текст-23
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 27.06.2019, 04:08

скачать журнал

<- предыдущая страница следующая ->


— Люка, вели войти этому господину...
Теодор Жюсьом, продавец птиц с Луврской набережной в Париже.
— Я пришел в связи с фотографией...
— Вы узнали убитого?
— Еще бы, мосье. Он был одним из моих лучших клиентов...
И вот приоткрылась еще одна сторона жизни Мориса Трамбле. Не реже раза в неделю он заходил в лавку Теодора Жюсьома и просиживал там целые часы, слушая пение птиц. Его страстью были канарейки. Он покупал их во множестве.
— Я продал ему не меньше трех больших вольеров.
— Вы отвезли их к нему на дом?
— Нет, мосье. Он увозил их сам, в такси.
— А его адреса вы не знали?
— Я не знал даже его фамилии. Он просил называть его мосье Шарлем. Так все его и звали, не только мы с женой, но и наши продавцы. О, это был ценитель, истинный ценитель. Я никогда не мог понять, почему он не показывает своих канареек на конкурсах. Некоторые из них отлично пели и могли бы завоевать не один приз, уверяю вас, это были бы первые призы...
— Как, по-вашему, он был человеком богатым?
— Богатым? Нет, мосье... Обеспеченным... В нем не было заметно скупости, но счет деньгам он знал...
— В общем, человек вполне положительный?
— Превосходный человек, и клиент, каких у меня не много... - Он никогда не приходил к вам еще с кем-нибудь?
— Никогда...
— Благодарю вас, мосье Жюсьом...
Но мосье Жюсьом не уходил!
— Есть одно обстоятельство, которое меня занимает и несколько даже беспокоит... Если верить газетам, то в квартире на улице Де-Дам нет никаких птиц. Если бы канарейки, которых он покупал у меня, находились там, об этом, разумеется, не преминули бы написать, не правда ли? Их было у него никак не меньше двух сотен, а ведь это не каждый день...
— Иначе говоря, вы опасаетесь, что они...
— ...Да, находятся в таком месте, где теперь, когда нет мосье Шарля, о них некому позаботиться...
— Хорошо, мосье Жюсьом, я обещаю: если нам удастся разыскать их, мы вас об этом тотчас поставим в известность, и вы сможете позаботиться о них должным образом, если, конечно, не будет поздно.
— Благодарю вас... Это, главным образом, моя жена тревожится...
— До свидания, мосье Жюсьом...
Дверь закрылась.
— Ну-с, дружище Люка, что ты обо всем этом думаешь? Заключения экспертов получил?
— Только что принесли...
Прежде всего заключение судебно-медицинского эксперта. Из объяснений доктора Поля следовало, что смерть Трамбле была делом чистой случайности.
Сорок строк медицинских терминов и рассуждений, в которых комиссар ничего не смыслил.
— Алло, доктор Поль?.. Не будете ли вы любезны объяснить мне, что вы хотели сказать в своем заключении?
— Что, собственно, пуля не должна была проникнуть в грудную клетку убитого, потому что обладала для этого недостаточной пробивной силой, и что, не угоди она каким-то чудом в тонкую мышечную ткань между ребрами, она никогда не достигла бы сердца и не могла бы причинить ранения, опасного для жизни. Ему просто не повезло, вот и все! — заключил доктор Поль.— Нужен был известный угол прицела... И чтобы он сидел именно в такой позе...
— Вы полагаете, что убийца учел все это, когда целился?
— Я полагаю, что убийца — болван... Болван, который, быть может, стреляет и не совсем уж плохо, раз он сумел застрелить вашего Трамбле, но который никогда не сумел бы прицелиться так, чтобы пуля попала именно в сердце... По-моему, он вообще слабо разбирается в огнестрельном оружии...
Это подтвердил также и Гастин-Ренетт, эксперт по оружию. Согласно его заключению, пуля была от пневматического ружья, какими пользуются в ярмарочных тирах, свинцовая, трехмиллиметровая.
Любопытная деталь: убийца тщательно отточил пулю, чтобы сделать ее более острой.
Когда Мегрэ обратился за разъяснениями, эксперт ответил:
— Да нет, ее убойная сила от этого нисколько не увеличилась. Наоборот. Проникая в тело, закругленная пуля причиняет больше вреда, чем остроконечная. Человек, сделавший это, несомненно, воображал, будто он придумал что-то очень умное, в действительности же он в огнестрельном оружии ничего не смыслит.
— В общем, дилетант. Где-нибудь, наверно в детективном романе, вычитал что-то такое и понял как раз наоборот.
Вот и все, что удалось установить к одиннадцати часам утра на другой день после убийства Мориса Трамбле.
На улице Де-Дам Жюльетта металась между своими повседневными делами и новыми заботами, которые принесла с собою смерть главы семьи, к тому же еще смерть насильственная. В довершение всех бед с утра до вечера ее осаждали газетчики, а на лестнице подкарауливали сидевшие в засаде фоторепортеры.
— Что нужно было от тебя этому комиссару?
— Ничего, мама...
— Ты говоришь неправду... Все и всегда говорят мне неправду... Даже твой отец и то лгал мне, обманывал меня целые годы...
Слезы текли у нее ручьем, она всхлипывала, шмыгала носом и продолжала говорить, суетиться по хозяйству, раздавать тычки детям, которых нужно было успеть к завтрашнему дню, для похорон, одеть во все черное.
Где-то двести голодных канареек ждали, когда их накормят.
И, обращаясь к Люка, Мегрэ со вздохом сказал:
— Остается только ждать...
Ждать результатов от опубликования фотографий, ждать, что люди узнают Мориса Трамбле, или мосье Шарля.
Бывал же он где-нибудь в течение этих семи лет. Если он переодевался вне дома, покупал певчих птиц и клетки для них, значит, где-то у него было пристанище: комната, квартира, возможно, целый дом? И, стало быть, он имел дело с хозяином либо с консьержкой или прислугой? Быть может, у него были друзья? Возможно, даже любовница?
Смешно сказать, но Мегрэ вел это дело не без некоторого волнения, в чем, пожалуй, не решился бы признаться и самому себе.
«Бедняков не убивают...»
И вот уже человек, которого Мегрэ никогда в своей жизни не видел, о чьем существовании он даже не подозревал, такой вначале серенький и неинтересный, человек, который умер нелепейшей смертью, сидя на кровати, где дремала унылая Жюльетта,— и к тому же от пули, которая вовсе не должна была его убить,— человек этот стал близок Мегрэ.
Ружье из ярмарочного тира... Из таких ружей сбивают курительные трубки или шарики, прыгающие на струе воды...
Да и сам убийца, старательно отточивший свинцовую пулю в надежде сделать ее более вредоносной... Судя по всему, он тоже был всего лишь несчастным бедняком, этот человек, после которого в номере отеля «Эксельсиор» не нашли ничего, кроме старой расчески с выломанными зубьями.
У него больная печень. Вот почти и все, что было о нем известно.
Люка снова отправился на охоту. Скучная работенка — ни радости, ни славы. Побывать во всех магазинах и лавках Парижа, где продается оружие. Потом во всех тирах, потому что этот субьект мог купить ружье именно там. Инспектор Жанвье опрашивал торговцев с Луврской набережной и с набережной Мессажери, а также хозяев бистро у Нового моста и моста Искусств, куда Трамбле, возможно, заходил выпить стаканчик вина в ожидании дочери, с которой обычно здесь встречался.
Наконец, толстяк Торанс занимался шоферами такси, потому что далеко не каждый день приходится перевозить пассажиров с большими птичьими вольерами.
Что касается Мегрэ, то он в это время сидел в ресторанчике на площади Дофина и благодушествовал, потягивая пиво на открытой террасе, затененной красно-желтым полосатым тентом. Кружка была уже наполовину пуста, и теперь, в ожидании часа, когда можно будет отправиться домой завтракать, Мегрэ наслаждался своей трубкой; однако брови его беспрестанно хмурились.
Что-то смутно беспокоило его, но он никак не мог понять, откуда у него это беспокойство. Кажется, ему что-то сказали, не то вчера, не то сегодня утром; его это сильно поразило, что-то очень важное, но вот что именно — он забыл.
Какая-то коротенькая, ничего не значащая фраза. И все же — он хорошо помнит — тогда он ее сразу про себя отметил. И еще подумал, не в ней ли скрывается ключ ко всей этой загадочной истории.
Итак, от кого же он ее слышал?.. Может быть, на допросе, от этой высокогрудой девушки в красненькой шляпке?.. Он перебирал в уме все, что она ему говорила... Возвращался вновь к сцене на углу улицы Сантье, когда она побежала за отцом и увидела, что он прошел мимо места своей работы...
Сережки?.. Нет... Иногда отец с дочерью тайком ходили в кино... В общем, Франсина была любимицей Трамбле... Он испытывал, должно быть, немалую гордость, когда шел с ней гулять или покупал ей потихоньку от матери ценные вещи...
Нет, не то... Коротенькая фраза была связана с чем-то совсем другим... С чем же?.. Сверху откуда-то падал на него косой луч солнечного света, и в этом луче кружились нескончаемым хороводом тончайшие золотые пылинки, как бывает в комнате, где только что перестилали постель...
На улице Де-Дам, вот где он ее слышал... Открыта была дверь на кухню... и говорила Жюльетта... О чем же это она тогда говорила, что ему вдруг показалось — еще немного, и он все поймет?
— Жозеф, сколько с меня?
Совсем коротенькая фраза. Всю дорогу он пытался ее вспомнить. И дома, когда он, скинув пиджак и положив локти на стол, сидел за завтраком, он все еще продолжал думать о ней. И мадам Мегрэ, видя, что муж чем-то озабочен, под конец вовсе умолкла.
Но, подавая фрукты, она все же не выдержала и проговорила:
— Скажи, разве, по-твоему, это не отвратительно, когда человек...
Еще бы! Но ведь мадам Мегрэ не знала Жюльетту. Она не видела квартиры на улице Де-Дам.
Коротенькая фраза была у него уже на кончике языка, где-то рядом со словами жены.
«Скажи, разве это не отвратительно...»
Еще усилие. Одно небольшое усилие. Но озаряющая молния так и не вспыхнула. Он бросил салфетку на стол, набил трубку, налил себе рюмку кальвадоса и присел у окна — отдохнуть перед тем, как отправится снова на набережную Орфевр.

III. След рыболова с удочкой
В тот же день в шесть часов вечера Мегрэ и Люка выходили из такси далеко за Аустерлицким мостом на Привокзальной набережной. С ними был какой-то похожий на бродягу, обтрепанный, хромой человечек.
И тут наконец Мегрэ осенило, и коротенькая фраза, которую он так долго и тщетно пытался припомнить, неожиданно всплыла в его памяти: «Он не выносил шума».
Трамбле, этот бедняк, убитый в ту минуту, когда он в нижнем белье сидел на краю постели и скреб свои больные подошвы, Трамбле, живший на улице Де-Дам с пятью детьми, озорниками и неслухами, и с женой, которая только и знала, что ныть да жаловаться,— этот Трамбле не выносил шума.
Есть люди, которые не выносят определенных запахов, другие боятся холода или жары. Мегрэ запомнился один бракоразводный процесс: разводились супруги, прожившие вместе не то двадцать шесть, не то двадцать семь лет. Требуя расторжения брака, муж заявил суду:
— Я не могу привыкнуть к запаху моей жены.
А Трамбле не выносил шума. И потому, когда он в силу каких-то пока еще неясных обстоятельств получил возможность оставить работу в фирме «Куврэр и Бельшас» на шумной улице Сантье, он устроил себе пристанище здесь, на одной из самых пустынных набережных Парижа.
Это была тихая, широкая набережная. У причалов лениво покачивались на воде ряды сонных барж. Вокруг все дышало провинциальным покоем — и стоящие вдоль Сены маленькие двухэтажные домики, среди которых случайно затесалось несколько многоэтажных домов; и бистро, где, казалось, никогда не бывает посетителей; и дворы, где прохожий с удивлением замечал копающихся в навозе кур.
Открытие принадлежало папаше Ла Сериз, хромому оборванцу, квартировавшему под ближайшим мостом, как сам он не без высокопарности заявил, когда раньше других пришел со своим сообщением в префектуру.
Пока он ожидал приема, их явилось еще трое — разношерстная публика, но все такие же оборванцы, как и папаша Ла Сериз, типы, которых не встретишь нигде, кроме как на парижских набережных.
— Я первый пришел, правда ведь, комиссар?.. Полчаса тут сижу... Их еще и не было... Так что награда мне причитается...
— Что еще за награда?
— А что, разве не дают награды?
Где же справедливость? Папаша Ла Сериз был искренне возмущен.
— Как же так? За сбежавшую собачонку и то награду дают. А тут человек хочет показать, где жил этот несчастный, которого убили...
— Ладно, сообразим для тебя что-нибудь, если дело будет того стоить.
И они начали спорить и торговаться: сто франков... пятьдесят... Сошлись на двадцати. Его взяли с собой. И вот они стоят перед побеленным известью двухэтажным домиком с закрытыми ставнями.
— Я его здесь почти что каждое утро видел. Придет и сядет с удочкой вон там, как раз где буксир... Тут и завязалось наше знакомство... Поначалу дела шли у него неважно. Но я ему помог: объяснял, давал советы. И славных же брал он потом плотичек, и можно сказать — на голый крючок! С моей помощью, конечно... В одиннадцать часов смотает, бывало, лески, свяжет удочки и отправляется домой... Так я и узнал, где он живет...
Мегрэ позвонил — на всякий случай,— и внутри дома гулко отозвался дребезжащий старенький звонок. Люка взялся за отмычки, и через минуту дверь была открыта.
— Я тут буду, неподалеку,— сказал папаша Ла Сериз,— в случае чего, вы меня позовите.
В первый момент им стало даже как-то не по себе: из дома на них пахнуло запустением, а между тем там слышался какой-то странный шорох. Не сразу можно было сообразить, что это летают в своих вольерах канарейки.
Вольеры стояли в двух комнатах нижнего этажа, сами же комнаты казались голыми, нежилыми, потому что, кроме клеток для птиц, ничего другого в них почти не было.
Голоса громко звучали в пустом помещении. Мегрэ и Люка ходили по комнатам, открывали двери, создавая неожиданные сквозняки, от которых в комнате, выходившей окнами на улицу, вздувались единственные во всем доме оконные занавески.
Сколько лет эти стены не оклеивались заново? Бумажные обои совершенно выцвели, и на них темными пятнами обозначались силуэты всевозможной мебели, стоявшей здесь в разное время,— следы, оставленные всеми, кто прежде жил в этих комнатах.
Люка с удивлением смотрел на комиссара, который раньше, чем приняться за дело, налил канарейкам свежей воды и насыпал в кормушки мелкого и блестящего желтого семени.
— Понимаешь, старина, здесь он по крайней мере мог побыть в тишине...
У одного из окон стояло плетеное ивовое кресло старинного фасона, был также стол, два-три разномастных стула и на полках — целая коллекция исторических и приключенческих романов.
В нижнем этаже помещалась металлическая кровать, застланная роскошным пуховым одеялом красного атласа, отливавшего на свету всеми цветами радуги — мечта какой-нибудь богатой крестьянки.
— Он здесь, пожалуй, не очень-то веселился, как по-вашему, начальник?
Кухня. Тарелки, стаканы, сковородка. Мегрэ принюхался: от сковородки пахло рыбой. В мусорном ящике, который не опорожнялся, наверно, несколько дней, лежали рыбьи кости и чешуя. В нише был аккуратно расставлен набор удочек.
— Вы не находите, что это забавно придумано, а?
Как видно, Трамбле понимал счастье по-своему. Тихие комнаты, куда кроме него никто не входил. Рыбная ловля на набережных Сены. У него было два складных стула, из которых один усовершенствованного образца, видимо, очень дорогой. В красивых клетках — певчие птицы. И книги, уйма книг в пестрых обложках: книги, которыми он мог наслаждаться в тишине и покое.
Но самым любопытным был контраст между бедностью всей обстановки и отдельными дорогими вещами. Среди удочек одна была импортная, английская, стоившая, по меньшей мере, несколько тысяч франков. В одном из ящиков единственного в доме комода лежала золотая зажигалка с выгравированными инициалами «М. Т.» и дорогой портсигар.
- Вы хоть что-нибудь здесь понимаете, начальник?
Да, Мегрэ, кажется, начал понимать. Особенно после того, как нашел несколько совершенно бесполезных вещей, вроде великолепного игрушечного электропоезда.
— Видишь ли, ему столько лет хотелось иметь такие вот вещи...
— Вы думаете, он этим поездом играл?
— Я бы не поручился, что нет... А тебе разве никогда не случалось покупать вещи, о которых ты мечтал в детстве?
Итак, Трамбле приходил сюда утром, как другие приходят на работу, и садился с удочкой напротив своего дома. Потом он возвращался на улицу Де-Дам ко второму завтраку, иногда, быть может, после того, как поел рыбы собственного улова.
Он ухаживал за своими канарейками. Читал. Читал, вероятно, целыми часами, сидя в плетеном кресле у окна. И кругом было тихо, никто не тормошил его, никто не кричал. Время от времени он ходил в кино, иногда вместе с дочерью. И однажды он купил ей золотые сережки.
— Как вы думаете, эти деньги, на которые он жил, он получил их в наследство или украл?
Мегрэ ничего не ответил. Он все ходил из комнаты в комнату и смотрел; а перед домом стоял на часах папаша Ла Сериз.
— Поезжай обратно на набережную Орфевр. Вели разослать запросы во все парижские банки: надо выяснить, не открывал ли у них Трамбле текущего счета; необходимо запросить также нотариальные и адвокатские конторы...
Однако он мало на это рассчитывал. Слишком уж осмотрителен был Трамбле, слишком крепко сидела в нем исконная крестьянская осторожность, чтобы он решился держать свои деньги в таком месте, где их могли обнаружить.
— Вы останетесь здесь?
— Да, я здесь пробуду, наверно, всю ночь... Послушай... Принеси мне бутербродов и две-три бутылки пива... И позвони жене, предупреди, что, возможно, я сегодня домой не приеду... Позаботься, чтобы газеты об этом доме пока ничего не писали.
— Если хотите, я вернусь составить вам компанию или пришлю кого-нибудь из инспекторов.
— Не стоит.
У него даже не было с собою оружия. К чему?
И потекли часы, очень похожие, должно быть, на те, что проводил в этом доме его хозяин. Мегрэ даже перелистал несколько книг из его своеобразной библиотеки. Почти все они были перечитаны по нескольку раз.
Потом он долго копался в удочках; ему казалось, что такому человеку, как Трамбле, удочки должны были представляться идеальным тайником.
— Две тысячи франков в месяц в течение семи лет...
Солидный капиталец. Не говоря уже о деньгах, которые он тратил лично на себя... Но где-нибудь да была же она запрятана, эта кубышка!
В восемь вечера, когда Мегрэ в поисках тайника принялся обследовать вольеры, у подъезда остановилось такси.
Это приехал Люка в сопровождении какой-то девицы, у которой было, видимо, очень неважное настроение.
— Я не знал, что делать; телефона здесь нет,— бригадир был несколько смущен.— В конце концов я решил, что лучше всего привезти ее к вам сюда. Это — любовница...
Рослая, крупная брюнетка с грубоватым, мучнистого цвета лицом. Настороженно глядя на комиссара, она процедила:
— Надеюсь, меня не собираются обвинить в том, что это я убила его?
— Входите, входите...— тихо сказал Мегрэ,— в этом доме вы, наверно, ориентируетесь лучше меня...
— Я?.. Впервые эту грязную дыру в глаза вижу... Пять минут назад я даже не знала, что она на свете существует... Да, воздух здесь не то чтобы очень.
У нее чувствительностью отличался нос, а не барабанные перепонки. И, садясь, она прежде всего смахнула пыль с предложенного ей стула.

IV. Четвертая жизнь Мориса Трамбле
Ольга-Жанна-Мари Пауссонно, 29 лет; родом из Сен-Жорис-сюр-Изер; без определенных занятий; адрес: отель «Бо Сежур», улица Лепик, Париж, 18-й округ.
И тут же эта громадина с круглой, наподобие луны, физиономией затараторила:
— Прошу отметить, господин комиссар, что я к вам явилась добровольно. Как только я в газете увидела его фотографию, я себе сказала: я не должна бояться неприятностей, я...
— Трамбле приходил к вам в отель?
— Да, два раза в неделю...
— Так что хозяин и персонал знали его в лицо?
— Еще бы! Очень хорошо знали. Последние пять лет, с тех пор как это началось...
— Они тоже видели фотографию...
— Что вы хотите сказать?
Она закусила губу — сообразила наконец.
— Да, хозяин действительно спросил у меня, не фотография ли это мосье Шарля... Но я и так пришла бы...
— Не сомневаюсь. Стало быть, вы знали его под именем мосье Шарля?
— Я познакомилась с ним случайно, на бульваре Рошешуар, выходя из кино... Я служила тогда буфетчицей в ресторане самообслуживания на площади Клиши... Он за мной увязался... Он сказал мне, что бывает в Париже только наездом...
— Два раза в неделю...
— Да... Когда мы встретились во второй или в третий раз, он проводил меня до отеля и зашел ко мне... Так это и началось... Это он настоял, чтобы я бросила работу...
Почему она понравилась Трамбле? Очевидно, потому, что Жюльетта была маленькая, щуплая и белобрысая, а эта — высокого роста, черноволосая и сдобная. Сдобная — это, конечно, основное. И, видимо, ее круглое, лунообразное лицо связывалось в представлении Трамбле не только с округлостью форм, но и с мягкостью характера, быть может, даже с чувствительностью?
— Я скоро поняла, что он немного того...
— Что значит «того»?
— Ну, во всяком случае, с фантазиями... Он вечно твердил, что увезет меня в деревню... Только об этом и мечтал... Не успеет, бывало, прийти и уже тащит меня куда-нибудь в парк посидеть на скамеечке... Он приставал ко мне с этой своей идиотской деревней несколько месяцев, все просил, чтоб я с ним поехала туда хоть на пару деньков, и уговорил-таки в конце концов... Вы, может, думаете, мне там было очень весело? Как бы не так!..
— Он содержал вас?
— Он давал мне только на самое необходимое... Приходилось уверять его, будто я шью себе все сама... Ему, видите ли, хотелось, чтобы я все дни просиживала за шитьем и за штопкой... Комедия, да и только!.. Я его сто раз выставляла и говорила ему... Чего только я ему не говорила! А он хоть бы что, прицепился — не оторвать, является потом с подарками; письма пишет длиннющие... Что вы смеетесь?
— Да нет, ничего...
Бедный Трамбле! Он хотел отдохнуть от Жюльетты и нарвался на Ольгу!
— В общем, когда вы встречались, у вас немало времени уходило на ссоры...
— Это да, немало уходило времени...
— И вы ни разу не поинтересовались и не пошли за ним, чтобы узнать, где он живет?
— Он мне сказал, что где-то в районе Орлеанского вокзала, я и поверила... А в общем, мне это было все равно...
— У вас был, вероятно, еще друг?
— Да, у меня, конечно, были друзья... Но серьезного — ничего...
— А вы им рассказывали о своих отношениях с мосье Шарлем?
— Уж не думаете ли вы, что я им очень гордилась? Он был похож на пономаря из бедного прихода...
— Вы никогда не видели его в обществе других лиц?
— Никогда... Я же вам говорю, что для него вся радость была посидеть со мной где-нибудь в парке на скамеечке... Это правда, будто он был очень богатый?
— Кто вам сказал?
— Я читала в газете, что, по всей вероятности, он получил большое наследство... А я осталась без гроша в кармане... Такая уж, видно, моя судьба...
Смотрите-ка, совсем как Жюльетта!
— Скажите, у меня могут быть неприятности?
— Ну, что вы! Просто проверим ваши показания. Ясно, Люка?
И показания подтвердились полностью, вплоть до скандалов, которые Ольга закатывала бедняге Трамбле всякий раз, когда он приходил к ней, потому что характер был у нее собачий.
*
В течение ночи и части следующего дня Мегрэ обыскал в доме на Привокзальной набережной все уголки и закоулки, но так ничего и не нашел.
Не без сожаления покинул он этот дом, где провел столько часов как бы наедине со своим «беднягой» и близко заглянул в его жизнь. Мегрэ приказал установить за домом круглосуточное тайное наблюдение, для чего поблизости должны были дежурить несколько полицейских инспекторов.
— Что-нибудь это нам все-таки даст,— сказал он начальнику сыскной полиции.— Возможно, потребуется какое-то время, но я думаю, что в конце концов результат будет положительный.
Проверили, нет ли какого-нибудь подозрительного дружка у Франсины. Была организована слежка за Ольгой. Велось наблюдение за оборванцами с Привокзальной набережной.
Из банков на запросы пришли отрицательные ответы, точно так же, как и от нотариусов. Отправили телеграмму в Канталь, и можно было, видимо, считать установленным, что никакого наследства Трамбле не получал.
По-прежнему стояла жара. Трамбле похоронили. Его жена и дети готовились к отъезду в провинцию, потому что теперь средства не позволяли им жить в Париже.
Известна была жизнь Трамбле с улицы Де-Дам, известна была жизнь Трамбле с Привокзальной набережной и его жизнь с Ольгой... Был известен любитель рыбной ловли, канареек и приключенческих романов...
О том, что можно было бы назвать четвертой жизнью Трамбле, рассказал официант одного из парижских кафе. Человек этот явился однажды утром на набережную Орфевр и попросил, чтобы Мегрэ его принял.
— Извините, что я не пришел к вам раньше, но я все лето работал в Сабль-д'Олонн... Когда я увидел в газете эту фотографию, я собрался было написать вам, но потом как-то вылетело из головы. Я почти уверен, что это тот самый господин, который приходил играть на бильярде к нам в кафе: это на углу бульвара Сен-Жермен и улицы Сены.
— Но у него, разумеется, был партнер?
— Да, конечно... С ним приходил еще один, такой худой, длинный, с рыжими волосами, с усиками. Трамбле звал его Теодором, они были на «ты». Приходили они ежедневно и всегда в одно время, часов около четырех, уходили около шести... Теодор пил аперитивы. В отличие от него Трамбле к спиртному не притрагивался.
В большом городе человек пришел, ушел — и нет его; однако через некоторое время здесь ли, в другом ли месте, но след его непременно обнаруживается. Следы Трамбле отыскались у продавца птиц с Луврской набережной и в подозрительном отеле на улице Лепик.
А теперь еще оказывалось, что он вместе с каким-то рыжеволосым верзилой много лет подряд ходил в скромное кафе на бульваре Сен-Жермен.
— Когда вы его видели в последний раз?
— Я уже больше года, как ушел с того места...
Торанс, Жанвье, Люка и другие инспекторы отправились в поход по всем парижским кафе и ресторанчикам, где есть бильярды, и недалеко от Нового моста им удалось напасть на след обоих приятелей — в течение нескольких месяцев они ходили сюда играть в бильярд.
Однако все сведения о Теодоре ограничивались тем, что он сильно пьет и каждый раз, приложившись к стаканчику, машинально вытирает усы тыльной стороною ладони.
Человек скромного достатка, одет скорей даже бедно... Платил всегда Трамбле.
Полиция разыскивала Теодора в течение нескольких недель, но он оставался неуловим. И вот однажды Мегрэ пришла в голову мысль заглянуть в контору фирмы «Куврэр и Бельшас».
Принял его мосье Мовр.
— Теодор? Да, один Теодор у нас действительно служил, только очень давно... Погодите... Он ушел от нас лет двенадцать назад... Я уверен, что он был знаком с мосье Трамбле... Этот Теодор — я могу выяснить его фамилию по картотеке — служил у нас рассыльным, и мы уволили его за постоянное пьянство и за то, что, напившись, он держал себя с недопустимой развязностью...
Фамилию выяснили — Балар. Теодор Балар. Однако в меблированных комнатах Парижа и предместий никакого Балара обнаружить не удалось.
Еще один туманный след: лет пять назад некий Теодор Балар несколько недель работал при карусели в балаганах на Монмартре. В один из вечеров, напившись пьяным, он сломал себе руку, с тех пор его там больше не видели.
Этот человек и субъект с пневматическим ружьем из отеля «Эксельсиор», несомненно, одно и то же лицо...
Какой случай свел его снова с кассиром фирмы, где сам он служил всего-навсего рассыльным?.. Как бы то ни было, эти два человека регулярно встречались и играли в бильярд.
Быть может, Теодор проник в тайну своего приятеля? Или догадался, что в доме на Привокзальной набережной спрятаны деньги? А может быть, друзья поссорились?
— Продолжайте наблюдение за набережной...
И наблюдение продолжалось. Вскоре в сыскной полиции появилась дежурная шуточка:
— Что ты сегодня вечером делаешь?
— Стерегу канареек...
Но именно это и привело к успеху. Однажды ночью в дом забрался долговязый худой человек с рыжеватыми усами и висевшей, как плеть, рукой. Он был похож на нищего калеку.
Толстяк Торанс бросился на него сзади, и тот стал умолять, чтобы его не трогали.
Беднягой был Трамбле, беднягой оказался и его убийца. На Теодора жалко было смотреть. Он, видимо, уже несколько дней ничего не ел и, не имея приюта, скитался по улицам и набережным.
Он догадывался, конечно, что за домом следят, поэтому он так долго и не решался в него проникнуть, однако под конец не выдержал.
— Тем хуже! — проговорил он со вздохом.— Ну да уж лучше так... Есть хочется, больше не мог...
В два часа ночи он все еще сидел у Мегрэ в кабинете, поглощая стоявшие перед ним бутерброды и пиво, и с готовностью отвечал на все вопросы, какие ему задавали.
— Я, конечно, сволочь, сам знаю. А вот вы не знаете, как этот Морис скрытничал и юлил... Ведь ни разу не проговорился, что у него здесь на набережной дом есть... Не доверял... Играть со мной в бильярд — это пожалуйста, а насчет остального, тут он признавал только свои «козыри»... Это вам как покажется?.. Случалось, брал я у него денег взаймы, по мелочи, конечно, так вы бы видели, как из него приходилось вытягивать...
Может, я и погорячился, это верно... Я сидел без гроша... Надо было платить хозяйке за комнату... Тут он мне и сказал, что это в последний раз, что дураков, мол, нету и, кроме того, бильярд ему уже надоел...
В общем, выставил меня, точно лакея какого-нибудь...
Вот тогда я его и выследил, понял, какую он жизнь ведет, и догадался, что здесь в доме непременно припрятаны деньги...
— И для начала вы решили его убить... — буркнул Мегрэ, затягиваясь трубкой.
— Это только показывает, что я не из корысти так поступил, а потому, что он меня обидел... Иначе я просто пошел бы на набережную, когда его там не было...
*
Не меньше десяти раз обыскивали пресловутый дом самые опытные эксперты, и лишь когда год спустя его продали и никто не вспоминал уже об убийстве Трамбле, деньги, наконец, нашлись.
И спрятаны они были не где-нибудь в стене или под паркетом, а просто-напросто лежали укромно в заброшенном чуланчике на втором этаже.
... Это был клеенчатый, туго набитый ассигнациями пакет, в котором оказалось больше двух с половиной миллионов франков.
Услышав эту цифру, Мегрэ сделал быстрый подсчет — и все понял. Он сел в такси и вышел у павильона Флоры.
— У вас имеется список лиц, получавших выигрыши Национальной лотереи?
— Полного списка нет, некоторые желают сохранить свой выигрыш в тайне — закон предоставляет им такое право... Вот, например, семь лет назад...
Это был Трамбле. Он выиграл три миллиона. Он унес их с собой, крепко зажав под мышкой пакет с ассигнациями. И он никогда и никому не сболтнул о них ни словечка, этот не выносивший шума Трамбле, которому выигрыш открыл доступ к маленьким, но прежде недоступным для него радостям.
«Бедняков не убивают...»
И все же он был всего лишь бедняк, бедняк, убитый у себя на постели, где он сидел в нижнем белье и чесал на сон грядущий свои больные подошвы.


<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz