каморка папыВлада
В.Коротич-20 лет спустя текст-3
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 23.04.2019, 17:27

скачать журнал

<- предыдущая страница

***
«Огонек» был всенародно любим. Но мы работали как бы на водорезе, где набегающие волны не раз угрожали захлестнуть нас с той или другой стороны. Не захлестнули.
В журнал приходило до тысячи писем в день; люди делились своими планами, просили о помощи, присылали слова поддержки. Однажды я похвастался в ЦК этим потоком дружелюбия. Тысяча писем в день! Мы приняли предложение нескольких крупных зарубежных издательств, и книги писем в «Огонек» вышли в переводах на английский и немецкий языки. Но мое хвастовство пресек деятель из отдела пропаганды ЦК: «Мы получаем по две тысячи писем в день, требующих уволить вас и разогнать "Огонек"», — буркнул он без улыбки.
Когда мы объявили, что зарплаты у наших сотрудников в разы ниже, чем у работников партийной прессы, беззастенчиво приходующей огоньковские прибыли, нас неожиданно завалили денежными переводами — частично незначительными, но всегда искренними, с которыми мы попросту не знали, что делать. Народная поддержка была разнообразной, не только денежной. После того как Министерство обороны запретило выписывать наш журнал в воинских частях, многие офицеры сообщали, что подписались на «Огонек», адресуя его на арендованные почтовые ящики, и читают по очереди.
Приходило немало жалоб на бесчеловечность в местах заключения, поборы охранников и прочие безобразия. В «Огоньке» появилась статья о беспределе в тюрьмах и лагерях с фамилиями нескольких виновников. Через какое-то время мой старший сын отдыхал в Крыму и в баре ялтинской «Ореанды» к нему подсел незнакомец. Справившись у сына о фамилии, незнакомец сказал: «Мы уважаем "Огонек" и твоего отца. Если что — наш человек всегда сидит вон за тем столиком, обращайся, он поможет и защитит, если надо».
Защищать нас готовы были добровольцы, бывшие как в неладах, так и в ладах с Уголовным кодексом. Когда в печать проскочило сообщение, что мне угрожают, шлют подметные письма, ко мне домой заявились представители артели, делающей стальные двери, и бесплатно установили в квартире бронебойный вход. Ассоциация афганских ветеранов постановила охранять огоньковские вечера; на московских встречах с читателями в кулисе всегда сидело несколько здоровых парней, внимательно зыркающих по сторонам. Спасибо!
***
Ничто не возникает из ниоткуда и ничто не исчезает бесследно. Мы годами мечтали об упразднении цензуры, считая, что от нее все наши несчастья, а цензоры — монстры, которые, будучи однажды убраны из надзорной сферы, уже никогда к нам не вернутся. В «Огоньке» я еще ощущал, что главным врагом каждого, кто пишет о нашем обществе, является маленький испуганный человечек, запущенный советской властью каждому вовнутрь и толкающий под локоток при любой попытке опубликовать смелый материал: «Не спеши, остерегись, не лезь на рожон...» Что же до официальных цензоров, то постепенно выяснилось, что цензоры такие же люди, а с некоторыми можно договориться. Более того, один из руководителей цензуры, заместитель начальника Главлита Владимир Алексеевич Солодин, оказался сторонником «Огонька». Он снимал у нас немало материалов согласно своим инструкциям, но вопреки этим же инструкциям звонил иногда, чтобы предупредить: «Только что мы подписали в печать довольно гнусную статью против вас в следующий номер такого-то издания. Заезжайте, взгляните, надо бы ответить...»
***
Президент Рейган приехал для переговоров в Москву. С ним прибыла огромная охрана, кухня и джазовый квартет Дэйва Брубека. Это кроме членов официальной делегации.
В ресторане Дома литераторов для Рейгана был дан завтрак. Герой Советского Союза Владимир Карпов, служивший тогда председателем советской писательской организации, произнес интеллектуальную приветственную речь. В ней он сообщил, что если бы он, Карпов, был верующим, то заказал бы икону, где в центре Иисус, а по бокам Рейган и Горбачев (конечно, в случае, если президенты договорятся о разоружении). Американский генерал Пауэлл, сидевший со мной за столиком, удивленно выслушал это, повертел вилку и сказал как бы сам себе:
— Насколько помню, там с двух сторон от Христа были разбойники...
Поулыбавшись, мы занялись едой, благо она была роскошной: блины с икрой, немыслимые сорта рыбы, еще что-то.
— Угощайтесь, дорогие гости, — говорил Карпов. — Мы всегда так едим.
Вечером в резиденции американского посла прием давал Рейган.
Играл квартет Брубека. Нам выдали по куску жареного цыпленка с салатом и по бокалу белого калифорнийского вина. На десерт был яблочный пирог.
— Угощайтесь, дорогие гости, — говорил Рейган. — Мы всегда так едим.
***
В 1987 году меня познакомили в Нью-Йорке с Татьяной Яковлевой. Легендарная парижская любовь Маяковского была красива и в свои 90 лет. В ней чувствовалось то, что англичане зовут породой: как она двигалась, как протягивала руку для поцелуя, как глядела на собеседника. Познакомила меня с Яковлевой ее дочь, американская писательница Фрэнсин дю Плесси-Грей, с которой мы давно дружили и старались общаться при всякой возможности.
Я не очень уж мал, но рядом с Фрэнсин терялся, в ней было за метр девяносто росту плюс каблуки и шляпа. Но поэтому же я часто ее подначивал: «Сделай рукой вот так! Ну точно, вылитый папочка!» Огромная Фрэнсин до седых волос сохранила способность краснеть, щеки ее тут же становились пунцовыми, и она в сотый раз уверяла меня, что никакая она не дочь Маяковского, а отец ее французский граф дю Плесси, за которым ее красавица мать однажды побыла замужем. Кроме того, Фрэнсин родилась в 1933 году, а Маяковский застрелился за три года до этого. Но я нахально изводил писательницу, доказывая ей, что родства с известным поэтом стесняться не следует, а все остальное — дело житейское. Фрэнсин краснела раз за разом, но однажды не выдержала: «Думаешь, ты первый, кто говорит мне об этом? Бродский приставал с этими издевками и еще кое-кто. Однажды я даже решилась расспросить маму — мы с ней дружим и разговариваем обо всем. Мама холодно взглянула на меня и сказала: "Как можно, Фрэнсин! Ты не представляешь, до чего скверно у Маяковского пахли ноги!" Я хорошо знаю маму, для нее этот барьер был неодолим, она могла пойти в постель только с мужчиной элегантным и хорошо воспитанным...» Фрэнсин так и сказала: «Пойти в постель», «Go to bed, а не «переспать» или еще как-то. Я снова взглянул на старую леди Татьяну Яковлеву и подумал, скольких людей мы посмертно искупали в душистых шампунях и сколько ларчиков открывается по-житейски просто. «Господин Коротич, подойдите ко мне»,— позвала гранд-дама, и я невольно оглядел себя, направляясь к ней.
***
В Италии отмечали юбилей газеты «Унита» и в числе прочих гостей позвали на этот праздник главного редактора «Огонька». Дело было на севере страны, возле Милана, приглашенных было много, они были разнообразны: не только пишущая братия, но и певцы, балерины, а также представители национальных кухонь из нескольких стран. Итальянцы темпераментно восхищались свободой, озарившей бывшие советские республики, певцы и плясуны тешили публику своими умениями, писатели многозначительно улыбались, а национальные повара вкусно кормили всех подряд. В потоке дискуссий, концертов и непринужденных дегустаций я однажды посетил павильон, где трудились азербайджанские шашлычники. Их, по слухам, поскольку нужны были профессионалы, мобилизовали прямо с бакинского рынка.
Шашлычники отнеслись ко мне очень уважительно, показали итальянские мангалы, повосхищались другим оборудованием и посмеялись над белыми халатами с колпаками, которые на них пытались напялить. Бакинские гости угостили меня шашлыком и побеседовали о странностях иностранной жизни. Дело в том, что в помощь шашлычникам придали местных вспомогательных работяг. Эти итальянцы крошили лук, помидоры, вытирали столы и нанизывали баранину на шампуры. Общались потомки римлян с бакинцами на универсальном языке жестов и вроде бы понимали друг друга. Но не всегда.
— Понимаешь, ерунда получается, — сказал мне усатый повар. — Они здесь какие-то сумасшедшие. Ну, бывает у нас перерыв, надо покушать. Итальянцам показываю: «Вот шашлык, вот помидоры, бери, пожалуйста!». А они разворачивают свои пакетики, достают оттуда какие-то несчастные куски хлеба с сыром, вялые помидоры и в сторонке жуют. Я им повторяю: «Вот вино в графине, пейте, пожалуйста. Мы потом — стакан вина сюда, стакан воды туда». Не хотят! Они, понимаешь, водой из крана запивают. Совсем сумасшедшие!
Мы с шашлычниками были сплочены советским воспитанием и собственной гордостью, поэтому посидели еще немного, пожевали сочное мясцо, запили винцом и разошлись, довольные друг другом...
***
Со временем сформировался едва ли не основной принцип: личности должны делать наш «Огонек», но и публиковаться в нем должны тоже личности. В развитие темы я вспомнил, что у меня есть несколько хороших антологий англоязычной поэзии — английской, американской, австралийской. Все они составлены знаменитыми поэтами. У нас этот вопрос решался иначе: состав сборников утрясался в институте литературы или на авторитетном филфаке, после чего утверждался в ЦК. Мне же очень хотелось, чтобы и у нас вышли авторские антологии русской поэзии, личностные до последнего слова. Я начал склонять Евгения Евтушенко к этому подвигу, и приятно, что он согласился на удивление быстро, попросил только помощника — выделили ему Феликса Медведева, делавшего черновую работу. Евтушенковская антология печаталась в «Огоньке» из номера в номер, позже вышла огромным томом, а затем была переиздана в переводах на несколько языков. Это не был очередной казенный томище, невыразительный, как табличка на двери кабинета. Евгений раскрылся по-новому даже для самого себя, написал много замечательных эссе о поэтах, все было личностно, а поэтому неповторимо. Жаль, что другая подобная затея не удалась — я уговаривал критика Бенедикта Сарнова составить похожую антологию русской новеллы. Критик согласился, но затем стало ясно, что он не взялся за дело с тем же энтузиазмом, что азартный Евтушенко. Но не всё сразу; действие равно противодействию, и каждая личностная публикация провоцирует бунт безликих. Мы с Евгением долго еще отбивались от обиженных современников и отписывались начальству за то, что назвали многие запрещенные имена: Мережковского с Гиппиус, Гумилева, футуристов, эмигрантов. Всякая работа, где есть с кого спросить за результат, стоит свеч. Любая личностная, авторская публикация — знак свободы выбора и одновременно признак уважения к читателям. Мы старались, чтобы все голоса в «Огоньке» были узнаваемы.
***
Очень люблю замечательного петербургского поэта Николая Гумилева, и первым моим желанием в «Огоньке» было наконец издать его, расстрелянного и запрещенного советской властью. Я даже решился использовать в этом случае проверенную тактику — «козырных предисловий». Когда-то в Киеве я смог таким образом издать настрого запрещенный роман Марио Пьюзо «Крестный отец», снабдив его предисловием генерал-лейтенанта милиции, которое мы ему сами и написали: «Автор в силу ограниченности не поднимается, но тем не менее он помогает понять всю бесчеловечность...» и так далее. Для Гумилева я заказал предисловие Владимиру Карпову, Герою Советского Союза, возглавлявшему Союз писателей. Он написал все, что надо, и мы одновременно выпустили книжечку в библиотечке журнала, а также большую подборку Гумилева в номере. Бог не выдал, цензура не съела. Но когда меня вдруг пригласил к себе в кабинет всевластный Егор Лигачев, вторая фигура в ЦК партии, ортодокс из ортодоксов, я решил, что мой оптимизм может оказаться чрезмерным. Я вошел в кабинет на цыпочках, напряженно слушал, а Егор Кузьмич расспрашивал, как пришла в голову идея издать расстрелянного поэта и почему это удалось. Поговорив, он подошел к двери кабинета и раздвинул над ней едва заметную полку: «Я уже много лет ксерокопировал стихи Гумилева, где только мог доставал их и сам переплел эти тома для себя». В сафьяновом переплете с золотым тиснением странный «самиздатский» Николай Гумилев в двух томах лежал на ладони второго секретаря ЦК. Вот уж чего я не ждал! «Почему вы не велели опубликовать его легально массовым тиражом?» — наивно вопросил я. «Сложно это...» — загадочно сказал Лигачев и начал прощаться.
***
«Огонек» делался весело, иначе он не смог бы стать любимцем самых разных людей. Нас обожали миллионы читателей, передававших номера из рук в реки, но нас терпеть не могли многие зажравшиеся чинуши. Помню, как я шел на XIX Всесоюзную партконференцию, где была создана специальная комиссия во главе с секретарем ЦК Разумовским для расследования обвинений в коррупции, которые журнал выдвинул в адрес нескольких цековских деятелей. Люди на улицах Москвы хлопали по плечу, жали мне руки: «Держись!», но чем ближе я подходил ко Дворцу съездов, тем холоднее мне становилось, а когда я вышел на трибуну партконференции, из зала поперло холодом, как из погреба.
История это известная, ее показывали по всем телеканалам. Я всего-навсего передал Горбачеву конверт с делами четырех высокопоставленных партийных чиновников, которых надо было допросить, но следователям допроса не разрешали. Чиновники служили в ЦК КПСС, а это значило, что их нельзя тронуть без разрешения ЦК. Горбачев позже сказал мне: «Не раскачивай лодку!» Вот и все. Горбачев, хороший человек, уважавший «Огонек», тоже не был всесилен...
***
Наше общество сосредоточено на ожидании. Одно время — на директивном ожидании коммунизма, затем — на ожидании освобождения от него, а чуть позже — на очередном ожидании счастливой жизни и мудрых правителей. В 1991 году я написал и выпустил в нью-йоркском издательстве «Liberty» книгу эссе «Зал ожидания». Позже так назвал свою последнюю книгу Булат Окуджава. Еще я видел это название на диске какой-то рок-группы. Видимо, словосочетание носилось в воздухе. Многие живут, прохаживаясь по залу ожидания, пытаясь понять, что и в какую сторону движется, оглядываются, выслушивают дорожные истории друг друга. В интервью режиссера Андрея Кончаловского я прочел, что он очень рад: ему удалось вскочить в последний вагон уходящего поезда. Я никуда не вскакивал. Если приходилось пропускать нужный эшелон, то в дальнейшем старался, чтобы поезда сами притормаживали возле меня, а машинисты знали меня по имени и в лицо. Кроме того, всегда следует знать, чей именно паровоз вперед летит и на чьем топливе.
***
В самом конце 80-х несколько раз звонили из ЦК КПСС, настаивая, чтобы «Огонек» дал интервью с лидером только что учрежденной Либерально-демократической партии Владимиром Жириновским. Заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК Владимир Севрук прямо за грудки нас хватал, доказывая, что КПСС позволила создать в своем присутствии новую партию, которую надо обязательно поддержать. Ах, какие это были пассажи!
В поддержку партии с такой биографией мы не дали ни слова.
***
19 августа 1991 года я должен был лететь из Нью-Йорка в Тайбэй, столицу Тайваня, чтобы взять интервью у президента тамошней Китайской Республики. Проект этот был скандален, в нашем МИДе меня всячески отговаривали от поездки: никто еще не брал интервью у официальных лиц из правительства китайских сепаратистов. Но я был готов к перелету, газета China Times купила билет, с президентом непризнанной Пекином страны было обо всем договорено. Мне хотелось сделать прощальный подарок «Огоньку», потому что я очень устал, сил для работы в редакции
не осталось, ситуация в России менялась, к власти уверенно шел Борис Ельцин, с которым я работать не собирался, и поэтому подписал свой первый контракт на преподавание в Америке. Все это казалось несокрушимо логичным только до того мгновения, когда в ночь на 19 августа у меня зазвонил телефон и Лариса Силницкая с радио «Свобода» сообщила мне о путче. Что было делать? Лететь на Тайвань? А если в Москве события серьезны, то куда я денусь из города Тайбэя — у меня ведь одноразовая американская виза, которая будет погашена при отлете из нью-йоркского аэропорта. В общем, тайваньский вояж отменился...
Оказалось, что в таком положении не один я. Юрий Афанасьев, Гарри Каспаров, Галина Старовойтова и кое-кто еще тоже были в удалении от Москвы. Меня тут же забрали выступать на телестулию CNN, а вечером 19 августа я поехал для участия в программе Мак-Нила — Лерера — одном из самых популярных новостных ток-шоу. Я говорил из нью-йоркской студии, изрекая возмущенные банальности про путч и про то, что «народ не потерпит»... В вашингтонской студии было иначе — там выступал беглый советский гэбэшник, закамуфлированный для неузнаваемости, в парике и темных очках. Он сразу же замахал руками и сказал, что ерунда это, а не путч. «Мы же специалисты, — воскликнул он. — Кто, скажите на милость, совершает перевороты в понедельник? Государственные перевороты делаются в пятницу или в крайнем случае в субботу. Это же элементарно! Вначале надо всех, кого положено, арестовать, захватить почту, телеграф, все, что надо, и везде выставить патрули. Люди, когда в понедельник придут на работу, должны понять, что царят власть и порядок. Перевороты в рабочие дни не делаются. Это непрофессионально!» Ближайшие события подтвердили, что беглый специалист по переворотам был прав. Путч захлебнулся, я полетел в Москву, где редакция устроила прощальный бал, а в журнале напечатали в мой адрес благодарственное письмо.
***
В жизни не существует черновиков — все делается сразу и насовсем. Вполне возможно, что жизни наши — не только личный замысел каждого. В приходе на свет обязан быть и высший смысл. Так или иначе «Огонек» выжил и запомнился достойно. В нашей стране всё, в общем, не так плохо, как иногда кажется. Мы стойки — недаром столько незаурядных людей и великих дел пришли в мир из наших краев, иногда — вопреки всему. Надо делать свое дело, пресекая при этом попытки унизить себя и не унижая других. Вот и все.
***
Летом 1991 года бывший американский президент Джеральд Форд собрал у себя в штате Колорадо группу людей, которые казались ему интересными собеседниками. Были там и недавние руководители великих держав — француз Жискар д'Эстен, немец Гельмут Шмидт, недавний британский премьер Хит, руководитель тайваньского Гоминьдана со сложным именем, бывший министр обороны США Дик Чейни и немного другой публики. Из нашей страны Форд позвал экономиста Николая Шмелева и меня. Все главное происходило в личном общении. Как-то я разговорился с бывшим германским канцлером Гельмутом Шмидтом, и он вдруг заметил: «Я ведь со своей воинской частью стоял в 41-м году на окраине Москвы, разглядывал ваш город в бинокль. Как он сейчас?» — «Хорошо», — сказал я и подумал, что надо бы свести за одним столом Шмидта, ветерана советской морской пехоты Александра Яковлева, тяжело раненного немецкой пулей, и человека, которого я недавно узнал и полюбил, Эли Визела, нобелевского лауреата, отсидевшего войну в нацистском концлагере, где сожгли в печах его отца и мать. Надо бы еще раз и погромче поговорить об изнурительных уроках ненависти XX века.
В декабре 1991 года «Огонек» взялся подготовить и провести такую встречу. Жаль только, что в это время все в Москве летело наперекосяк — разваливалась бывшая страна, не сложилась еще новая, и мы проговорили в «Президент-отеле» с меньшим мировым резонансом, чем того заслуживала прекрасная команда докладчиков. И Шмидт, и Яковлев, и Визел, и другие участники дискуссии очень интересно рассуждали о том, почему сеятели ненависти и раздора сплоченнее в современном мире, чем сеятели добра, почему уроки недавних эпидемий ненависти усваиваются так медленно и неполно.
Перед самым Новым, 1992 годом Горбачев принял участников нашей встречи в Кремле. Я обратил внимание на два более темных прямоугольника на стене комнаты, наверное там недавно еще висели портреты Маркса и Ленина или что-нибудь в этом духе. «У меня нет крови на руках!» — повторял Михаил Сергеевич, протягивая ладони перед собой. Грустно было от этого не только мне; борьба за власть в России заканчивалась, было ясно, что грядет новая эпоха и опускается занавес, за который мы еще будем заглядывать очень долго...
***
Люди меняются медленно. Как-то я встретился с Горбачевым и сказал ему, что сейчас счастлив. Еще недавно мне приходилось читать огромное количество бумаг, глупых и ненужных, встречаться с людьми, которые не стоили времени, затраченного на разговор с ними. «Я так не могу», — сказал Михаил Сергеевич. Он, профессиональный политик, стремится быть в толпе, и это его собственный выбор. В конечном счете дело не в суете, а в том, находишься ты в согласии с собственной душой, сочетаются ли твои амбиции и возможности. Пожалуй, точнее всего определил для меня эту мысль покойный американский президент Рейган.
Я брал у него интервью для «Огонька» и в конце спросил: «Вы, господин президент, за свою жизнь осуществили все американские мечты. Стали богатым человеком, кинозвездой, побыли президентом. Вы счастливы?» — «Наверное, счастлив, — ответил Рейган. — Я не ломал себя, достигая всех этих целей. Постоянно старался быть только самим собой. Наверное, счастлив...»
***
Меня всё еще узнают на улице, в поездах и самолетах. Это очень приятно, и не менее важно, что меня, наверное, забыли все, кто годами проклинал «Огонек» и меня лично. Давно уже никто из наших ненавистников не подходил со злыми словами, переполнявшими их лет двадцать назад. Но зато на недавней книжной ярмарке я буквально удирал от мужчины, требующего, чтобы я расписался у него в паспорте. «Документ ведь станет недействительным!» — настаивал я. «Неправда. Все, что связано с «Огоньком», будет действительно всегда!» — ответил мужчина. Дай-то Бог...


Виталий Коротич
Двадцать лет спустя

Руководители проекта В. Лошак, С. Кондратов
Редактор К. Мкртчян
Художественный редактор Е. Поляков
Корректор И. Яковенко
Компьютерная верстка В. Круглова
Фотография на обложке Л. Шерстенников
Подписано в печать 27.05.08 г. Формат 70x108 1/32. Бумага газетная. Гарнитура «Журнальная». Печать офсетная. Тираж 46 000 экз. Заказ № 0806950.
ТЕРРА—Книжный клуб. 127206, Москва, Чуксин тупик, д. 9.
ЯПК arvato
Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного электронного оригинал-макета в ОАО «Ярославский полиграфкомбинат» 150049, Ярославль, ул. Свободы, 97

Народная библиотека «Огонька»
С 1 июля в каждом отделении Почты открыта подписка на следующие издания:
Универсальный словарь:
В 4 томах 1390 р.
Большая Энциклопедия «Терра»:
В 62 томах 74400 р.
Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона:
В 86 полутомах 68000 р.
Популярная Энциклопедия:
В 20 томах 6200 р.
Детская Энциклопедия:
В 10 томах 4620 р.
Энциклопедия «Великий час океанов»:
В 5 томах 2250 р.
Андерсен Х.-К. Собрание сочинений:
В 4 томах 1520 р.
Библиотека античной литературы:
В 10 томах 3200 р.
Блок А. Собрание сочинений:
В 6 томах 1280 р.
Бунин И. Собрание сочинений:
В 9 томах 1830 р.
Буссенар Л. Собрание сочинений:
В 10 томах 2710 р.
Волков А. Собрание сочинений:
В 4 томах 860 р.
Гарт Б. Собрание сочинений:
В 6 томах 1560 р.
Герцен А. Избранные произведения:
В 5 томах 1255 р.
Гоголь Н. Собрание сочинений:
В 7 томах 1610 р.
Гранин Д. Собрание сочинений:
В 5 томах 1075 р.
Грин А. Собрание сочинений:
В 6 томах 1242 р.
Диккенс Ч. Собрание сочинений:
В 20 томах 4200 р.
Долгополов И. Мастера и шедевры:
В 6 томах 1500 р.
Ефремов И. Собрание сочинений:
В 8 томах 2160 р.
Кассиль Л. Собрание сочинений:
В 5 томах 1400 р.
Колетт С.-Г. Собрание сочинений:
В 7 томах 1274 р.
Кристи А. Собрание сочинений:
В 13 томах 1885 р.
Манн Т. Собрание сочинений:
В 8 томах 2240 р.
Мериме П. Собрание сочинений:
В 5 томах 1250 р.
Монтень М. Опыты:
В 3 книгах 890 р.
Моруа А. Собрание сочинений:
В 10 томах 2580 р.
Песков В. Сочинения:
В 9 томах 2520 р.
Похлебкин В. Сочинения:
В 6 томах 1450 р.
Родари Дж. Собрание сочинений:
В 4 томах 1220 р.
Софья де Сегюр. Собрание сочинений:
В 5 томах 1275 р.
Соловьев Вс. Собрание сочинений:
В 9 томах 2080 р.
Тэффи. Собрание сочинений:
В 5 томах 905 р.
Уэдсли О. Собрание сочинений:
В 6 томах 1308 р.
Флеминг Я. Собрание сочинений:
В 7 томах 1540 р.
Фолкнер У. Собрание сочинений:
В 6 томах 1194 р.
Хаггард Г. Р. Собрание сочинений:
В 12 томах 2880 р.
Чарская Л. Собрание сочинений:
В 5 томах 910 р.
Чуковский К. Собрание сочинений:
В 5 томах 1025 р.
Ян В. Собрание сочинений:
В 5 томах 1310 р.
www.terra.su


<- предыдущая страница


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz