каморка папыВлада
Надежда Васильева - По прозвищу Гуманоид текст-3
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 17.10.2019, 11:49

скачать журнал


ТАНЦЫ НА УГЛЯХ
А на другой день вечером они с отцом поехали смотреть танцы на углях. Званэк рассказывал, что такого мастерства люди достигают путем двадцатилетних тренировок. В центре ресторана под открытым небом на круглой земляной площадке горел огромный костер. Костер разгребали железными граблями. С наступлением сумерек угли костра мерцали каким-то загадочным светом. Когда закончился ужин, из-за кулис вышли трое мужчин и трое женщин в национальных болгарских одеждах. Сначала они под музыку ходили вокруг костра, делая какие-то движения руками. Потом по очереди, один за другим, стали пробегать по углям по самой кромке кострища. Затем с шести сторон собрались в самой середине костра и снова мелкими шажками разбежались по сторонам. А музыка звучала все сильнее и напряженнее, словно не в людях, а в ней таилась разгадка этого чуда. Вот они снова собрались в самом центре кострища, и мужчины, подняв на руки женщин, прошлись по кругу. Зал разразился аплодисментами. Зрители встали и уже аплодировали стоя. Конферансье пригласил желающих на сцену, мол, сеанс может быть повторен с вашим участием. Из-за кулис выскочил клоун с докторской сумкой. Стал зазывать на арену женщин за ближними столами, жестами показывая, что мужчины пронесут их над углями на руках. Но те визжали и отмахивались. Тут на арену вышел подвыпивший мужик. Но, приблизившись к кострищу, покачал головой и под смешки зрительного зала вернулся за свой столик. Митька хмыкнул и покосился на отца. Знал бы тот, что дед мог танцевать на углях не хуже этих болгар. И даже таким образом лечил Митьку от простуды. Развел костер на снегу, разгреб угли тонким пластом и показал Митьке, как это делается. Сначала нужно, быстро-быстро перебирая босыми ногами, потоптаться по остывающему кострищу, потом прыгнуть в снег — и так несколько раз. А когда ноги станут красными, как у гуся, натянуть на них грубые вязаные носки и валенки. Потом попить чаю с медом. И к утру простуды — как не бывало. Но рассказывать отцу этого не стал. Еще опять прицепится к деду.
А на сцену из-за кулис выскочили полуголые напомаженные красотки на высоких каблуках и стали танцевать какой-то быстрый танец. Митька снова захандрил. Рита танцевала куда красивее. В ее движениях не было вульгарности. С тоской взглянул в ночное небо. Как здесь все-таки звезды близко! Только попробуй разберись, где какое созвездие, когда все здесь не так, как дома.
В последний день перед их отъездом, вечером, отец предложил Митьке пройтись по набережной. Бегемот тоже хотел за ними увязаться, да отец его «отшил», мол, с сыном по душам поговорить надо. О чем и каким образом собирался говорить с ним отец на набережной, Митьке было непонятно. Скорее всего — придумал! На каждом шагу, стараясь перекричать друг друга, истерично гремели оркестры. От яростно мигающей светомузыки кружилась голова. Митька покосился на отца. Тому, похоже, это все нравилось. Зачем-то направился к палатке, на которой были нарисованы кривые зеркала. Нашел тоже, чем тешиться! Ну, пусть идет. Иногда Митьке казалось, что отец — его младший брат, хоть сдуру и вымахал ростом выше Митьки на две головы. А вот телескоп — это дело! Долго разглядывал кратеры Луны. Эх, направить бы этот телескоп на дедову деревню да посмотреть, как он там, что делает. Суббота. Наверное, топит баню. Их банька стояла на самом берегу озера. Топилась по-черному. Обычно они с дедом ходили в баню в первый жар. После парилки окунались в озеро. И снова на горячий полок. Так — раз пять-шесть кряду, пока кожа не станет пятнистой, как у леопардов. Волосы после бани долго пахли костром и березовым веником. Пока, остывая, пили в предбаннике квас, дед рассказывал про порядки баенника.
— Ты, Митька, наматывай на ус. Не любит баенник, когда приходят к нему мыться после заката. Не терпит матерных слов, зависти, пересудов, сплетен. А потому в бане говорят только о хорошем. Нарушишь его святой закон — попотчует угаром. И, упаси Бог, прийти в баню с похмелья или принести с собой спиртное. Может так разозлиться, что удушит до смерти. Случаев таких было в округе немало.
— Дед, а как баенник дает о себе знать?
— Всяко разно. Ни с того ни с сего может ковш с гвоздя упасть. А бывает, в печи треснет — мурашки по коже. Подножку подставит на мыльном полу. Упадешь и стукнешься так, что потом долго еще помнить будешь. Ничего в нашей жизни, Митька, не происходит случайно. Кругом нашему брату знаки подаются. Попало не в то горло — значит, говоришь не дело. В ухе зазвенело — не хочешь слушать Истину. Какой палец ни порань — всему на то своя причина. Вот ты, к примеру, знаешь, почему именно на безымянный палец обручальное кольцо надевают?
— Почему? — вытянул свою и без того длинную шею Митька.
— У него из всех пальцев самая важная миссия — предостеречь от ненависти да непрощения. А кольцо — это оберег. Коль женился — умей любить и прощать.
— Дед, а кто знаков этих не понимает, что тогда?
— Тогда и посерьезнее намеки даются. Не царапина, так перелом или другая какая болезнь приключится. Помучается человек с болячкой, да что-то поймет в этой жизни. А если не поймет — так и умереть может. Зачем свет зря коптить, коль с недостатками своими справиться не можешь? Думаешь, Митька, мы просто так на свете живем? Как бы не так! Каждый человек в этой жизни что-то усвоить должен.
— Дед, а Бог — он где?
— Везде. В каждой клеточке нашего тела, в каждой мысли, в каждом шаге. Все чистое и светлое, что есть в душе, — это, Митька, Бог.
— Как это?
— Да так. Бог — есть любовь ко всему живому. Подумал о ком плохо — отошел от Бога. Сотворил что с любовью — приблизился к нему.
— А ты когда маленьким был, в Бога верил?
— Нет. Нас тогда атеизму учили. И в школе, и в техникуме. В райкомах, в парткомах своя пропаганда велась. Храмы разрушили, колокола посбивали, иконы в костры побросали.
— А потом? — не унимался Митька.
— А потом каждый в себе стал Бога искать, потому как без веры, Митька, не прожить. Быстро запутаешься, не по той дороге пойдешь. Вера, она, как стержень в человеке, на истинном пути держит.
— Отец не верит. Говорит, что все это чушь собачья, — напирал Митька.
Дед молчал. Взгляд его, в поисках ответа, устремился куда-то далеко-далеко. Митька терпеливо ждал.
— А ты не суди его. Всё приходит в свое время. И к отцу придет.
— Ты уверен?
— А как же? Иначе и быть не может. Да и что ты все про отца, про себя думай. Ты зачем Люське сегодня тумаков надавал?
Лицо у Митьки сморщилось, будто ненароком ногой он наступил на старый скользкий и пахучий гриб.
— А чего она нас все время подслушивает и бабуле «стучит». А бабуля потом, знай, тебя делами грузит. На рыбалке уж три дня не были!
— Ну, то, что подслушивает и «стучит» — в этом, конечно, хорошего мало, что тут говорить. Но кулакам-то зачем волю давать? Девчонка она, да и младше тебя. Драться зачем? Выскажи свое презрение к этому качеству.
— Высказывал! Не понимает. Все равно свое делает. Как ее вразумить?
— Только не силой. Найди слова. На то ты и старший брат.
— А что, если она слов не понимает?!
— Митя! Не ершись, прими критику достойно. Поставь себя на ее место. Сам-то, поди, не любишь, когда отец тебя щелбанами уму-разуму учит.
Эх, дед! Логика у него железная. Ночное море вздохнуло разом с Митькой. И все-таки оно большое, с озером не сравнишь. Но в каждом своя прелесть. Вот Люське бы тоже в море покупаться! Почувствовал, что по Люське тоже соскучился. Как-то она там? Может, кто из пацанов и обижает. Кирилл Егорушкин все ее раньше дразнил. Митька его отвалтузил. Дед знал, но не осудил. Скорей бы домой!
На другое утро проснулся задолго до будильника. Сам вытащил из шкафа большой дорожный чемодан на колесах и собирал вещи с таким усердием, что отец ухмыльнулся. Теперь отцу не приходилось что-то повторять Митьке дважды. Митькины уши ловили любое полуслово, угадывали каждое его желание. Движения были такими быстрыми и четкими, словно он танцевал на углях.
Званэк пришел проводить их к автобусу. Принес в подарок огромную ракушку, приложил к Митькиному уху.
— Слушай! Там шумыт морэ. Ты уже бросыл в воду монэты?
— Забыл! — хлопнул себя по лбу Митька.
Пока в автобус загружались вещи, они добежали до моря. Медные монетки, сверкнув на солнце золотыми брызгами, посыпались на морское дно. Значит, Митька сюда когда-нибудь вернется. Помолчали. Спокойно, достойно, как умеют молчать настоящие мужчины. Митька легонько хлопнул Званэка по плечу:
— Приезжай ко мне! У нас тоже есть что посмотреть.
— Ладно. Договорылись.

ОСТРОВ ОТКРОВЕНИЯ
И хоть Бегемот был с ними опять в одном купе, Митьку теперь это не колыхало. Черт с ним! Двое суток его потерпеть осталось — велика ли беда. Самое главное — он скоро увидит деда! У Митьки было что ему рассказать. Первым делом они поплывут с дедом на остров Откровения. Это точняк! Там у них был сооружен чум. Не из шкур, конечно, из брезента. В центре чума разводился костер. И любая непогода была уже нипочем. На топчанах из ольхового кругляка лежали набитые сеном матрасы. Здесь, в чуме, царили свои порядки. На заданный вопрос нельзя было искать «отступную» или лукавить, или не договаривать чего-то. Откровенные разговоры велись до тех пор, пока на собеседников дурманом не наваливался утренний сон.
— Дед! А у тебя есть недостатки? — как-то поинтересовался Митька.
— А как же! Я ж не святой. Иногда начну свою жизнь перелистывать — спина краснеет. Сколько ошибок в жизни совершил! Красными галочками помечать — так полей в тетрадке не хватит. Только грызть себя за ошибки не надо. На ошибках учатся.
— А у меня какие недостатки? — не унимался Митька.
— Тебе прощать научиться надо.
— Это как понимать?
— Да вот так. Помнишь, тебе Денис Егоров подножку подставил? Ты упал, лоб расшиб, а потом все думал, чем бы ему отплатить. Не дело это. Не твои заботы. Бог с ним разберется.
— Да уж, разберется!.. — вздохнул Митька. — Что-то не припомню.
— Эх, Митька! А я бы рассуждал так: подножку Денис подставил не со зла, по недоумию. Какой урок нужно отсюда извлечь?
— Придурок он!
— Погоди, погоди! Вот опять ты за свое!.. А в этом и другое увидеть можно.
— Что? — удивился Митька. Других вариантов он в голове не держал.
— Нельзя подставлять людям подножки, потому как сильным ушибом и злобой в твой адрес может обернуться такая шутка. Помнишь, Денис подходил к тебе, говорил, мол, прости, я не хотел. А ты?
Ответить было нечего. Митька помнил. Две недели при встрече Дениске кулаком грозил.
— И кому от этого было хуже? Тебе. На целых две недели сам лишил себя радости. К пацанам не ходил, в игры не играл. Дома сидел да обиды копил. А обида, она, знаешь, как человека гложет!
— Дед! А у тебя на отца обиды нет?
— Упаси Бог! Я его люблю и принимаю таким, какой он есть.
— А ты не лукавишь?
— Что ты! У отца твоего много достоинств.
— Ну, к примеру?
— Во-первых, большая целеустремленность. Без отца вырос. Мать — простая женщина, уборщица. А он образование высшее получил. Во-вторых, ты знаешь какая у него должность?
— Ну, знаю, — вяло подтвердил Митька.
— Вот тебе и «гну»! Заместитель директора банка. Шутка ли? Тут хорошую голову иметь нужно. А сила воли? Внутренняя организованность?
Так что у твоего отца, Митька, многому поучиться можно. А мелкие недостатки у каждого есть.
Митька молчал. Грыз горький ольховый прутик. Конечно, в чем-то дед прав. Отца на работе уважают. И друзья у него ничего. На гитарах играют, песни хорошие поют. Одного не мог ему Митька простить — зачем на деда «тянет». Словно завидует ему в чем!
— Разные мы с ним, — неожиданно вторгся в нелегкие Митькины думы дед. — Будь терпимее к людям, Митька. Отца осуждаешь, а сам такой же. Каждый человек больше всего не любит в другом свои собственные пороки.
Митька прикусил губу, задумался. Вот это да! Никогда б не подумал! А ведь в этом что-то есть. Взять мать, например. Терпеть не может, когда Люська забывает что-нибудь, а сама такая же. Во многом с дедом был согласен, только вот в то, что дед на отца не обижался — не верилось, и все тут! И деду об этом сказал прямо.
— Вот даешь! Зациклился, однако! — засмеялся дед. — Что мне на него обижаться? Просто он недопонимает чего-то. А может, и понимает, да не справиться с собой. Такое тоже бывает. Ну и что из этого? Сегодня не понимает, завтра поймет.
— Да-а-а! — недовольно пробурчал Митька. — Держи карман шире. Поймет он!.. Знаешь, что он про тебя говорит?
— Не знаю и знать не хочу! — резко оборвал дед. — Мне до этого дела нет. То, что он про меня думает, — это его проблемы. А я себя сам знаю. И тебе не советую чужие недобрые слова передавать. Грех это! Большой грех. Запомни, Митька!
Митька заерзал на топчане. Подоткнул под себя края старенького байкового одеяла. При последних словах деда его почему-то стало знобить. Дед встал, подкинул валежника в костер. У Митьки защипало в глазах.
— Дед, скажи тогда, а почему жизнь несправедливая такая?
— Кто тебе сказал?! В этой жизни, Митька, всем поровну дано. Все зависит от того, как ты свой Божий дар развивать станешь.
— Да где ж поровну?! — присел на топчане Митька. — Что я, не вижу! Отец вон какие «бабки» в своем банке сшибает, а ты всю жизнь в лесу отработал, а пенсии едва на хлеб хватает. Разве это справедливо?
— Э-э-э, Митька! Вот тут-то и собака зарыта! Давай рассуждать! — теперь уже ворочался на топчане дед. — Чем это я в жизни обделен? Я имею все, что хочу. И дом у меня есть, и жена справная, и работа любимая, и корова, и пчелы, и сад, и лодка на берегу. Ни в холоде, ни в голоде. С протянутой рукой не стою. А внуки у меня какие! Да ведь за одно то, что ты у меня есть, я Богу до конца дней своих должен поклоны бить! Ты ведь, Митька, продолжение меня. Не каждому на долю такое счастье выпадает.
В свете потухающего костра глаза деда светились таким необыкновенным светом, что Митьку захлестнуло какой-то дикой нежностью. Он спрыгнул с топчана, перебежал к деду, прижался щекой к его бороде.
— Дед! Я тебя больше всех люблю! Ты не такой, как все, дед! Ты даже сам не знаешь, какой ты!
— Ты просто других людей меньше знаешь.
Но Митьке больше уже ни о чем не хотелось говорить. Забившись носом к деду под мышку, он сначала затих, а потом сладко засопел.
Вспоминая сейчас те минуты, Митька ощутил где-то рядом запах дедова пота. И даже повел носом. Запах этот был ему очень приятен. Знал, что не всякий пот хорошо пахнет. А вот дедов был каким-то особенным.
Ничто не мешало Митьке предаваться сладким воспоминаниям. Отец с Бегемотом о чем-то беседовали в коридоре. Однако однотонный стук колес уже изрядно притомил. Митька забрался под одеяло и задремал. И тут ему почудился тихий голос деда. Он приподнял голову от подушки. Дед стоял перед ним в каких-то необычных белых одеждах. «Я ухожу, Митька, — задумчиво сообщил он, не открывая рта, как-то одними глазами. — Очень-то не горюй. Если захочешь со мной поговорить, позови, я приду». И исчез, словно растворился. В голове у Митьки крутились какие-то никчемные вопросы. Но ими уже было бы деда не вернуть. Митька это чувствовал и потому молчал. Сон прошмыгнул через дверную щель в коридор, где маячила тучная спина Бегемота. Митька прижал нос к оконному стеклу. По носу катились слезы. А почему — кто его знает!
Южные пейзажи за окном сменились привычными перелесками. Мелькали березы, осины, сосны, ели. И даже пыльная ольха была родной и милой истосковавшемуся Митькиному сердцу. «Где родился — там и пригодился», — любил повторять дед. Вот уж правда! Образ деда так не вязался с этой фантиковой заграницей. Там бы деда действительно можно было назвать Гуманоидом. Зато дома, в деревне, в ватнике, в кирзовых сапогах, он был в своей тарелке. И все же хорошо, что отец вытащил его на этот курорт. Теперь Митька знал, что ему действительно «не нужно». Не попробуешь кислого — не узнаешь сладкого. Дед, как всегда, прав! Многое из того, что говорил он, стало понятным Митьке только сейчас. И про любовь тоже. Мысли сразу улетели к Рите. Ей бы тоже понравилось в деревне. Они с дедом обязательно свозят ее на Святой остров, в наскальных лужах которого — лечебная вода. Если помыть той водой руки, сходят все бородавки, а на лице исчезают прыщи. Не поверить бы Митьке в это чудо, если бы с ним самим такого не случилось. Бородавки сошли и с его рук, и с рук сестры Люськи за одну ночь. Были — и не стало. А потому во все, о чем рассказывал дед, Митька верил. Только диву давался: откуда тот столько знает?!
Мимо проплыл маленький деревянный вокзал. Название станции прочитать Митька не успел. Мимо окон забегали местные торгаши. Яблоки, груши, сливы продавались ведрами. Отец с Бегемотом двинулись к выходу купить что-нибудь домой. Митька — за ними. Цены были, конечно, смешные. В городе на рынке яблоки по тридцать рублей за килограмм, а тут двадцать — за целое ведро. Бегемот остановился возле какой-то древней старухи. Лицо у нее было похоже на печеное яблоко, коричневое и морщинистое. Да еще костыль рядом. Как только до станции дотащилась?
— Бабуль, почём яблоки? — поинтересовался Бегемот. Для понта, что ли?
— По двадцать рублёв продавала. Бери, сынок, подешевше отдам. С утра уж тут стою...
Отец толкнул Бегемота в бок.
— Вон там по пятнадцать женщина продает. И сорт лучше.
— Я этих хочу! — почему-то вдруг разозлился Бегемот и протянул бабуле полтинник. — На, бабуль, и сдачи не надо.
— Да што ты, сынок! Куды ш мне стольки?
— Бери, бабуль, бери! — А у самого голос дрожит.
— Храни тебя, Бог, за доброту твою! Кушай, милый, на здоровье!
Когда вернулись в купе, Митька зачем-то спросил:
— Дядя Жора, а ты за что так стариков любишь?
— Потому что они добрее, мудрее и чище, чем мы. Посуди сам: зачем старику хитрить, когда ему уж скоро перед Богом ответ держать? Если бы мы, Митька, стариков больше слушали, лучше бы жили. Это факт! И не было бы у нас столько проблем.
Митька покосился на отца: слышит ли? Конечно, слышит. Однако прикидывается, что газетные новости его интересуют больше. А дядя Жора ничего мужик. Не ожидал! Даже в мыслях теперь прозывать его Бегемотом Митьке расхотелось.

МИР РУШИТСЯ
Поезд в Петрозаводск прибывал рано, около шести часов утра. После теплых южных ночей северная прохлада казалась Митьке более ощутимой. Его колотил озноб. В пору кричать: «Дро-о-жжи! Купите дро-о-жжи! Продаю дро-о-жжи!». И хоть было уже совсем светло, белые ночи далеко не отошли, город еще спал. И только капризно лязгали двери стареньких троллейбусов. У вокзала их поджидал на машине водитель отца, дядя Саша. Хороший мужик, с юмором. И хоть, приветствуя их, он, как обычно, улыбался, в улыбке было что-то такое, от чего у Митьки по спине снова пробежал холодок. Пока он водворялся на заднее сиденье, дядя Саша что-то быстро прошептал отцу. Тот вздрогнул всем телом, словно его пронзило током, и машинально обернулся к Митьке. Такими глазами отец на Митьку еще никогда не смотрел! По скулам ходили желваки. И как-то странно дергался кадык. Что это с ним? Но спросить не решился. Вот отец приоткрыл рот, хотел было что-то сказать Митьке, но вдруг осекся, сомкнул губы так плотно, будто боялся выронить полученную весть. А потом отвернулся, как-то весь съёжился и втянул голову в плечи, как провинившийся пацан. Митьке стало не по себе. Так вот молча и доехали до дома. Вылезая из машины, Митька задрал голову вверх. В кухне не было света. Спит мама, что ли? Такого еще не бывало. К приезду гостей у нее всегда пеклись пироги: с мясом, с морковкой, с вареньем. Вкусно пахло на весь подъезд. Митька начинал глотать слюну уже на второй лестничной площадке.
Дома никого не было. На столе лежала какая-то записка. Отец пробежал ее глазами и быстро засунул в карман.
— В деревню едем! — каким-то незнакомым голосом тихо сказал он.
Митька расцвел. И уже, было, представил себя в объятиях деда, но тут отец, набрав в легкие воздуха, шумно выдохнул:
— Держись, Митька! Горе у нас!
И от этих его слов у Митьки почему-то вдруг расслабился живот. Так Люську и вспомнишь. Что же такое могло случиться? Может быть, бабуля приболела? У нее иногда поднималось высокое давление. Только вряд ли отец из-за этого расстроился бы так сильно? А, может, баня сгорела? У Митюхиных в прошлом году такой пожар случился. Всей деревней тушили. Бабка Тоня два дня голосила, как по покойнику: «Ой! Люди добрые! Горе-то у нас какое!» Но, ничего, отстроилась потом. Зятевья помогли. И чего отец молчит, будто воды в рот набрал! А тут гадай! Дед бы мучить недомолвками не стал, прямо бы сказал. А этот вечно!.. Не с Люськой ли что? Прошлым летом умудрилась как-то ногу сломать. Орала-а-а! Еще та егоза. Вечно голова вверх задрана и под ноги не смотрит.
Митька тщательно перебирал в голове всякие возможные неприятности, но все равно они никак не затмевали радость встречи с дедом.
И чем ближе подъезжали к деревне, тем сильнее сердце прыгало в груди. Вот уже проехали развилку. Значит, до деревни рукой подать. Вот свернули на грунтовку. Деревня вся в ядреной зелени. Жаль, что клубника отошла. Дедов дом был каким-то не таким. Что именно изменилось, сказать бы Митька не мог. Вроде, все по-прежнему, на своих местах. Вот только калитка распахнута. Заложка сорвалась, что ли? Непорядок! Куда дед смотрит? На него непохоже. Митька его этим потом обязательно подколет.
Стоило войти в дом, как мама бросилась отцу на грудь со слезами. Так и знал! Бабуля лежала больная в постели. А дед-то где? Может, скотину обряжает? Подбежал, чмокнул бабушку в щеку.
— Здравствуй, бабуль! А дед где?
Бабушка закрыла глаза и отвернула голову к стене. По щекам ее текли слезы. В комнате повисла гнетущая тишина. Тут из спальни выплыла заспанная Люська. Поджав губы, медленно двинулась ему навстречу, словно затаила в себе какую-то обиду. Вот кукла! Митька легонько дернул ее за косу. Мол, что накуксилась? Люська даже не хихикнула в ответ. Тогда он глазами показал на мать, мол, что она плачет. Сестренка, прижимая палец к губам, прошептала:
— Мы вчера дедушку похоронили!
Митька взглянул на Люську так, словно из девчонки она превратилась в гадюку.
— Заткнись! А то сейчас так получишь! — И кулаки сжались до побеления. — Вот дура! Нашла чем шутить! Ненормальная!
— Я не шучу! — плаксиво скривила губы Люська. — У мамы спроси! — И, уткнувшись в мамин бок, заревела трубным голосом. Митька перевел ошалелый взгляд на мать. Та, глотая слезы, кивнула и, словно оправдываясь, прошептала:
— Тромбоз у него был, Митенька. Вечером, как обычно, спать лег. Бабушка говорит, все хорошо было, а утром проснулась — он не шевелится.
Митька беспомощно крутил головой. Растерянный взгляд его стал искать спасения на лице отца. Но тот, как-то совсем по-мальчишески, закрыл мокрые глаза рукавом, отвернулся лицом в угол, и плечи его стали мелко вздрагивать. Митька впервые видел, как плачет отец. Тогда, будто ошпаренный, он выскочил на улицу и, что было сил, помчался в лес. Ноги несли его к лабазу. Как бегущая от собаки кошка, одним махом взобрался по деревянным рейкам на сосну, на площадке скрючился в три погибели и, захлебываясь слезами, впился зубами в острые колени. Ему казалось, что сейчас разразится сильная гроза, и ураган повыворачивает вверх корнями могучие деревья, и расколется пополам небо, и начнется великий потоп! Но кругом было тихо-тихо. И только о чем-то беспечно щебетали птицы. И стучал по стволу клювом трудоголик-дятел. Тогда в отчаянии он мысленно накинулся на отца. Это все он! Был бы Митька в деревне, ничего бы с дедом не случилось. И никакой там ни тромбоз, просто умер от обиды и тоски. Но, как ни распалял себя, сердиться на отца почему-то не мог. Перед глазами так и стояла его вздрагивающая спина. Отец не притворялся. Он искренне горевал по деду.
И тогда вспомнился сон и дед в белых одеждах. В голове отчетливо зазвучал его голос: «Будет трудно — позови! Я приду».
— Дед! Миленький! Как же мне теперь без тебя?!
«Возьми себя в руки, Митька! Не раскисай. Будь мужчиной. Молодец, что не сердишься на отца. Он тут ни при чем. У каждого свой срок. Ты знаешь, у меня теперь другие задачи».
— Дед! Я тебе про Риту еще не рассказал!
«Я всё знаю. Знаю даже то, чего не знаешь ты. Она к тебе приедет. Жди».
У Митьки как-то разом иссякли все вопросы. Голос деда пропал. Мимо лабаза низко-низко плыли белые облака, на которые так любил смотреть Митька. На глазах они превращались в египетские пирамиды, в грозные вулканы, в огромные корабли. А то вдруг мчались по небу белой тройкой каких-то сказочных коней. Потом настал черед портретов. На бирюзовом фоне летнего неба стали вырисовываться знакомые образы: дед, Рита, Валентин Петрович, Званэк, мистер Сенько и даже Бегемот. Митька не заметил, как уснул. Очнулся, почувствовав на спине чью-то теплую руку. Испуганно открыл глаза. Отец!
— Ты не думай про меня плохо, Митька. Я ведь деда тоже любил. Он ведь мне вместо отца был. Ну и если уж до конца честно, ревновал я тебя к нему... Ты ведь за ним как поплавок бегал. А мне... что-то так обидно было. Глупо, конечно! Ну да что теперь!
Отец впервые назвал его Митькой. И от этого у Митьки вдруг сделалось так хорошо на душе, что он даже застыдился своей такой неуместной в эту минуту радости.
— Пойдем на могилку деда сходим, — тихо предложил отец.
Митька кивнул. И они стали осторожно спускаться на землю.

КЛАДБИЩЕ
Кладбище находилось на краю деревни в сосновом бору. Издали кресты да оградки видел, а вот внутрь заходить не доводилось. Слышал как-то, бабушка маме место нахваливала, мол, сухо и, где ни копни, повсюду белый песок. Слышать это было странно. Кладбище мальчишки всегда обходили стороной. Особенно угнетали пластмассовые венки и цветы. Сейчас, проходя между оградок, так и цеплялся взглядом за фотографии знакомых лиц. Слева приветливо улыбался дед Вася Козлов. Вот-вот произнесет: «Привет, Митька, Николин внук. Помнишь, я смастерил тебе лук?» Стрельбой из лука пацаны увлекались целый сезон. Кажется, это было в то лето, когда Митька перешел в третий класс. Справа на них строго смотрела баба Паша Абрамова. Смотрела так пристально, что Митька невольно кивнул и прошептал: «Здрасьте!». Бабы Паши он побаивался. И причина этому была веская. За ее садом был пруд. Возле пруда пацаны любили жечь костер. Пекли картошку, рассказывали страшилки, играли в ножечки. За забором, сколоченным из горбыля, дразнились спелостью кусты мохнатого крыжовника. Время от времени пацаны просовывали между неровными краями досок худенькие руки, засучив до плеча рукава футболок, чтобы сорвать несколько еще кисловатых, но очень крупных ягод. И хоть у каждого возле дома этого крыжовника было навалом, бабин Пашин казался вкуснее. Как пронюхала старая про их неблаговидные дела, одному Богу известно, но однажды застукала с поличным. Выросла, как из-под земли. «Ах, ворюги вы этакие! Сейчас я вам!» Пацаны горохом отскочили от забора, а у Митьки рука в дырке застряла. Ни туда, ни сюда. Всю в кровь ободрал — не вытащить, и все. Тут и нажгла его баба Паша крапивой по первое число. За всех одному досталось. Навек усвоил, как зариться на чужое.
Вот и свежая могилка. Хоть убей, но образ деда с этим песчаным холмом было никак не связать. И никаких чувств на Митьку не нахлынуло. Да и отца особо не проняло. Зачем-то пошатал деревянный крест, словно хотел проверить его на прочность. Покрошил на могилку печенье для птиц. Поправил еловые лапки по краям, чтобы зверье не разрыло свежую землю.
— Спи, дед, спокойно. И прости меня! Виноват я перед тобой! Ты простишь, я знаю. Большая у тебя душа была.
Стоило им отойти от могилы, как откуда ни возьмись появилась яркая острокрылая сойка и принялась быстро клевать крошки. Значит, где-то рядом витает душа деда. Он сам так говорил. А знал дед много!
— Я завтра уезжаю. На работу надо, — не глядя на Митьку, произнес отец. — Ты... в деревне останешься или со мной в город поедешь? — И напряженно ждал Митькиного ответа.
— С тобой, — сказал Митька. Сказал спокойно и твердо, как само собой разумеющееся. И был удивлен реакцией отца. Лицо у того вдруг сделалось по-детски счастливым. И он даже не пытался этого скрыть.
— Вот и отлично! Знаешь, я так привык к тебе за эти три недели. Не хочу один оставаться. А в выходные снова в деревню приедем, да? Баню стопим. Научишь меня париться?
Митька моргнул глазами. Согласился. Ему почему-то снова показалось, что он старше отца, и намного. Надо будет когда-нибудь его на утреннюю рыбалку с собой взять, что ли. А то ведь он со своими финансовыми делами настоящей жизни почти и не видел. Эх, да-а-а!

ПОСТСКРИПТУМ
В город возвращались молча. Каждый в своих мыслях. Отец тоже думал про деда. Это факт.
Дома, едва успев скинуть с ног кроссовки, Митька кинулся к компьютеру. Навел шуструю стрелку на конверт с надписью «Доставить почту». Закрутился в углу экрана глобус. Замигали голубыми глазами огоньки Интернета. И черным курсивом ударили в глаза слова:
«Петрова Рита». Тема: «Привет! Это я!» Лихорадочно защелкал пластмассовой мышью. Письмо было небольшим: «Дима! Привет! Это я. Как твои дела? Очень надеюсь, что отдохнули вы хорошо. В начале августа мы с папой собираемся приехать в Петрозаводск на целую неделю. Очень хочу тебя увидеть! Передавай привет дедушке. Пиши. Рита».
Митька закрыл глаза и прошептал:
— Дед! Тебе от Риты привет! Слышишь?
«А как же! — зазвучал в голове родной голос деда. — Приедет, покажи ей все наши заветные места. Ключ от лодки у меня над дверью в предбаннике. Плывите с Богом!»
— Спасибо, дед! — прошептал Митька.
— Ты с кем говоришь? — удивленно спросил вошедший в комнату отец.
— Да так, про себя, — слукавил Митька и боднул отца лбом в плечо, как обычно шутил только с дедом.
— Ну, все ясно! — обеими руками обхватил Митьку отец, легонько приподнял и бережно повалил на ковер.
Клубком катались по полу два слившихся в одно тела. Весело блестели две пары глаз, и разрумянились щеки от азартной борьбы: кто кого положит на лопатки. И вдруг — возглас отца:
— Стой! Замри! А то раздавишь муравья!
Тяжело переводя дух, Митька сел на полу. Чего это он? А отец, оторвав от газеты уголок, заботливо подсаживал на бумажку рыжего скитальца. Тот, как две капли воды, был похож на своего собрата, которого Митька спас от тяжелой туфли Маргариты Рашидовны. Митька даже головой покачал — как давно это было! Будто прошло с тех пор не три месяца, а три длинных года! В общем, было это... было это... когда был маленьким! Вспомнил, и сразу захотелось увидеть одноклассников: Цыганкова, Маркова, Птицыну... И даже саму Маргариту Рашидовну!
Улыбаясь и повернув голову набок, Митька пристально следил за каждым движением отца. А тот тем временем уже поднес муравья к форточке, заговорщицки подмигнул Митьке и осторожно выпустил бумажку из рук. Потом как-то очень смешно округлил щеки и дунул вслед муравью:
— Лети, бродяга!


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz