каморка папыВлада
Надежда Васильева - По прозвищу Гуманоид текст-2
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 25.06.2019, 02:51

скачать журнал


«АБОРИГЕНЫ»
Чтобы чувствовать себя уверенно, необходимо знать, где ты находишься. Этому тоже учил Митьку дед. Первым делом нужно было обследовать окрестности. Митька знал, что после обеда отец будет давить храпака. И не ошибся. Храпел отец деликатно, совсем не так, как Бегемот.
Главное, чтобы не скрипнула дверь. Кроссовки он снял и нес в руках. Ступал тихо и мягко, как барс. Девушка-администратор одарила его «улыбкой этикета», как это однажды точно подметил отец. Ни до Митьки, ни до его тайных планов никакого дела ей не было. Путь свободен. Он сел в мягкое кресло, обулся и вышел на крыльцо осмотреться. Невдалеке от гостиничного корпуса виднелась ореховая роща. Туда и «навострил лыжи». Не знал, что грецкие орехи растут в толстом зеленом кожухе. Разломал один орех. Пальцы тотчас окрасились в темный йодовый цвет. Чудеса да и только. Роща очень отличалась от леса, который рос за домом деда. Там Митька чувствовал себя безопасно. Дед бы сказал: «Как у Христа за пазухой». А здесь его одолевала какая-то тревога. Вот между деревьев промелькнула тень. Кожей почувствовал опасность. По позвонкам пробежал предательский холодок. И внутри все напряглось и замерло, как перед прыжком. Резко обернулся и снова засек какую-то тень. Повернуть назад? Еще чего не хватало! А деревья между тем качали ветками. Вот-вот окружат со всех сторон растопыренными руками. «Аборигены!» Только успел подумать, как со всех сторон в него полетели грецкие орехи. Раздался резкий свист, и атака началась. «Аборигены» вышли из засады и, кривя загорелые рожи, предстали перед Митькой во всей своей первобытной красе. Их было человек десять. Один — его сверстник, но сильный и ловкий, как индеец. Остальные — малышня, однако юркие и пакостные. Вслед за орехами в Митькину голову полетели колючие шишки. Закрыл, спасая, лицо руками — и на него навалилась вся свора. Митька катался по земле в обнимку то с одним, то с другим, пока под руку не подвернулся увесистый камень. Тут Митька вскочил во весь рост и заорал, что было мочи:
— А ну разойдись, а не то прибью!
Свора разбежалась, как тараканы при вспыхнувшем свете лампы. Между деревьями блестели их азартные черные глаза. От гостиницы к роще бежали какие-то люди. «Аборигены», все, как один, растворились в гуще леса. Первой к нему подбежала какая-то светловолосая девчонка, его сверстница. В ее серых глазах было столько испуга, что Митьке захотелось уткнуть свое окровавленное лицо под мышку. Футболка безжалостно расползлась, и только надпись «Карелия» гордо красовалась на груди. Белые шорты в пятнах пыли, а голые руки и ноги — будто разрисованы йодовыми кляксами.
— За что они тебя? — Голос у девочки был таким участливым, что Митька сначала смутился, а потом вдруг почувствовал в себе неодержимую силу, которая теперь так и вырывалась из него.
— Было бы за что — убили!
— Как это? Серьезно?
— Нет, шучу.
Кровь из Митькиного носа заливала подбородок. Девочка протянула ему платок. Митька не взял, зажал нос рукой. Еще не хватало вытирать сопли кружевными розами.
— И как ты их один разогнал! — покачала она головой. — Мы видели, их много было.
— А! — отмахнулся Митька. Больше сказать было нечего. Не с девчонками же обсуждать эти вещи.
А к ним уже подходила женщина и еще одна девочка, чуть постарше возрастом. Митька догадался — мать и сестра.
— Рита! Пригласи молодого человека в наш номер. Ему нужно принять холодный душ и смазать ссадины йодом, — громко скомандовала женщина. Последним подошел мужчина — отец. Он осторожным движением приподнял Митькино лицо, внимательно осмотрел синяки и кровоподтеки.
— Не бойтесь. Я — врач. Нужно обследовать ваши «боевые» раны.
Митька не дергался. Лицо у мужчины было мужественным, а голос — волевым и спокойным.
— Та-к, — протянул мужчина. — Ничего страшного. До свадьбы заживет. Позвольте узнать, как вас зовут?
— Дмитрием, — чуть задумавшись, произнес Митька.
— А что сомневаетесь?
— Дед Митькой зовет.
— Ну, вот что, Дмитрий, — снова скомандовала женщина. — Следуйте за нами. Мы живем в соседнем корпусе. Видели вас в ресторане. Наш стол у окна напротив входа. Вы недавно приехали?
Митька кивнул.
— А мы уже здесь вторую неделю. Меня зовут Галина Ивановна, мужа — Валентин Петрович. А девочки — наши дочери. Младшая — Рита, старшая — Света. Прошу любить и жаловать.
Митька покосился на девушек. Света была постарше Риты года на два. Покрепче, повыше, но такая же белокурая.
— Ты что, из Петрозаводска? — спросила Света, рассматривая рисунок на футболке.
Митька молча кивал головой. Губы раздуло так, что даже шевелить ими было трудно.
— А мы из Петербурга, — пояснила Рита. — Почти соседи. У нас в Петрозаводске тетя живет. Мы там часто бываем.
— В каком номере вы живете? — спросила Галина Ивановна. — Валентин Петрович предупредит вашего отца, чтобы не волновался.
— В тридцать восьмом. — Звуки вылетали такие чужие и шепелявые, будто рот был набит грецкими орехами.
— Пойдем, — улыбнулась ему Рита.
Митька весь залился краской. Рита ему нравилась. Она была похожа на ромашку, что красовалась на кармане ее сарафана. Цвета спелой ржи волосы её спадали на загорелые худенькие плечи. Загар был ровным, и кожа казалась бархатной. Почему девчонки такие красивые? И ноги у них прямые, ровные, словно выточенные на станке большим мастером. Не то что его «загогулины». Критически посмотрел на свои. Да-а! Топорной работы, сказал бы дед. Интересно, на каком пляже они купаются? Спросить, что ли? Но вместо этого только сплюнул алой слюной. В гостиницу шел молча. Галина Ивановна что-то рассказывала, но он не слушал, косился на Риту. Она тоже нет-нет да и поглядывала на него. А глаза так и светились затаенной улыбкой. Ни одна девчонка в их классе не могла бы сравниться с ней. Даже Маринка Беляева, за которой ухлестывали почти все пацаны. Маринка была настоящей красавицей. И знала об этом. А потому во взгляде у нее проскальзывала мания величия. На Маринку больше была похожа Света. А Рита!.. У нее было очень нежное лицо. Но, главное, глаза. Они так и притягивали Митьку к себе.
Пока Галина Ивановна смазывала чем-то его ссадины, Рита зашила и постирала его футболку. Митька тут же натянул ее, сырую, на голое тело и, буркнув: «Спасибо. Я пойду», — заторопился к двери.
— Что так быстро? — удивилась Галина Ивановна. — Садитесь с нами чай пить, молодой человек. У нас есть вкусные пирожные.
— Извините, в другой раз. — А про себя подумал: «Пора и честь знать! А то еще чего доброго отец прибежит. Он — шальной. Не щелбанов, так подзатыльников надает. Стыда не оберешься...»
Но отец, к Митькиному удивлению, спокойно смотрел по телеку свои «ужастики». Наверное, Валентин Петрович провел с ним подготовительную работу.
— Рассказали мне про твои «боевые подвиги». Поделом тебе! Не будешь шастать, где не надо. Еще раз сбежишь, к ремню привяжу, как щенка, и на поводке таскать за собой буду. Понял?
«Дурак!» — подумал Митька. Разговаривает, как с пятилетним. А он, Митька, насквозь его видит, каждую мысль читает. Ну, вот — на часы смотрит. Сейчас скажет: «Я до дяди Жоры дойду. В шахматы сыграем». А сам с Бегемотом на дискотеку двинет. Вот и все шахматы. Придумал бы что-нибудь другое. Так, видать, фантазии не хватает. И что он с этим Бегемотом связался? Есть же нормальные мужики. Вот и Валентина Петровича взять. Глаза умные, добрые, спокойные, как у деда. А Бегемот — пародия на человечество. Словно только для того и создан, чтобы другим показать, какие мутанты бывают на свете! Одни шлюхи на уме! Будто из джунглей его выпустили. Пьяный в поезде нюни распустил: «Жена от меня ушла!» Да какая с таким жить будет?
— Ну, я пойду? — подкидывая в руке ключи, то ли сказал, то ли спросил отец.
— «Вали!» — про себя разрешил ему Митька. А вслух буркнул: — Угу!
— Ты давай спать ложись.
— А я что делаю? — беззлобно огрызнулся Митька и стал разбирать постель.
Как только дверь за отцом захлопнулась, Митька стал рисовать в своем воображении Риту. Представил ее врачом, в белом халате и колпачке. Галина Ивановна говорила, что они с мужем из династии врачей. И что девочки тоже по их стопам пойдут. Неудивительно. Рита бы могла лечить одним прикосновением руки. Интересно, она с кем-нибудь из парней дружит? Неужели кто-нибудь берет ее за руку? От такого счастья умереть можно! Он бы не посмел! А что она кричала, когда бежала к нему? Ведь что-то кричала, он хорошо это помнит. Только что? Увидел ее — и забыл про все на свете. Вот приеду в деревню, расскажу все деду. Тот не отец, смеяться не будет. Однажды дед рассказывал, как они с бабушкой познакомились. В конце войны они, подростками, работали на военном заводе, делали снаряды. Бабушка с голоду упала в обморок. Дед к ней первым подбежал. После этого частенько отдавал ей свою пайку, а сам варил в котелке кору деревьев. Надо будет завтра купить Рите мороженое. Хотя почему только Рите? И Светлане, и Галине Ивановне. Дарить, так всем. А то еще чего подумают...
Засыпая, снова увидел Риту. Она кружилась по сцене летней эстрады. На ней было длинное бальное платье с разрезами, сквозь которые мелькали красивые загорелые ноги. Она порхала по сцене бабочкой. И Митька не мог оторвать от нее глаз. Но вдруг, откуда ни возьмись, у сцены появился Бегемот и стал пытаться рукой схватить Риту за ногу. У Митьки помутилось в глазах. Он кинулся к Бегемоту и стал изо всех сил колотить его по толстой спине. Но спина у Бегемота была железной. Он разбил об нее все кулаки в кровь. А Бегемот пошло хохотал.
В комнате что-то загремело. Митька открыл глаза, включил ночник. Отец, пробираясь к кровати, в темноте опрокинул стул. От него несло водкой. Часы на телевизоре показывали четыре утра. Митька перевернулся на другой бок. Выключил ночник. Дорвался!!! И почему мужчины изменяют своим женам? Вот если бы Рита была его женой, разве стал бы он обманывать ее? Неужели отец маму не любит? Она ведь красивая. Наденет голубой сарафан на тонких бретельках — вообще, как девушка. Может, его раздражает то, что она на дедушку похожа? Глаза такие же, большие и голубые. А вот характером — в бабушку. Суетится много. Или все женщины такие? Нет, Рита другая, спокойная, с достоинством, как Валентин Петрович. И все-таки, где ее завтра найти?
Вопрос затерялся в каких-то тайниках. Митька уснул.

ВОЖДЬ ТЕМНОКОЖИХ
Утром первым делом взглянул в зеркало. Слава Богу! Губы нормальные. И даже улыбнулся. Синяки посветлели. Ну, а шрамы и ссадины, как сказал бы дед, только украшают мужчину.
Отец встал весь опухший. Ну и наклюкался вчера. И всему виной этот Бегемот! И надо было ему к ним в купе подселиться! Отец молчал. Ему было не до разговоров. Через каждые пять минут пил воду из-под крана. На Будуне была явная засуха! — услышанные в дороге «сальные» анекдоты Бегемота иллюстрировали каждую мысль, беззастенчиво высвечивая ситуацию.
На пляже искал глазами Риту. Но их семьи нигде не было видно. Пройти бы по берегу, да отец не отпустит. Это факт. Упрашивать его бесполезно. Злющий с похмелья. Пошел искупнуться. Что ни говори, а купаться в море — кайф! Особенно когда есть волны. Облизывают тебя пенистым ртом. Сначала было никак не привыкнуть к медузам. Скользкие и противные, как лягушки. Прикоснутся — и на коже остается краснина. Правда, крапивят не все, а только те, у которых в середине рисунок. Вдруг из воды вынырнула голова в маске. Глаза смеются. Где же он видел этого парня? Хотя где он мог его видеть? Это болгарин. А парень между тем снял маску и протянул ему руку.
— Прывет! Прыми мои поздравлэния! Я и ты — друзия!
Митька ничего не понял, но руку пожал.
— Прошу прощэния за вчера. Это был экзамэн. Ты — молоток! Нэ трусы!
И только тут до Митьки дошло: вчерашний вождь «аборигенов»! Ухмыльнулся.
— А! Это ты!
— Нэ сэрдись! — хлопнул его по плечу парень. — Давай будэм друзья! — И радушно протянул руку. — Как тэбя зовут?
— Дмитрий. А тебя?
— Званэк. Умеешь доставать рапаны?
— У нас их нет.
— А что есть?
— Раки.
— Краб?
— Ну, наподобие. Кто тебя научил русскому?
— Мама. Она учитэль русского языка.
— Понятно.
— Тебе сколько лет?
— Скоро четырнадцать будет, — для солидности малость приврал Митька. До четырнадцати нужно было еще жить и жить, целых десять месяцев.
— И мне четырнадцать. Спортом занымаешься?
— Времени нет. На гитаре учусь играть.
— А на каникулах что дэлаешь?
— В деревню езжу.
— Кто твой друг?
— Из ребят — Витька Смирнов. Одноклассник мой. А по большому счету — мой дед, — не задумываясь, ответил Митька.
— У мэня нэт дэда.
— Жалко. Умер?
— Давно.
— Не повезло.
— Хочэшь, научу доставать со дна рапаны?
Митька неопределенно склонил голову набок. Вряд ли отец разрешит. Пасет, как маленького. Это мать ему инструкций надавала. Везет Званэку. Свободный, как птица. Куда хочет — ходит, что хочет — делает. А тут...
Тут к ним подплыл отец. Вот, блин, как на поводке! Только в деревне чувствовал себя Митька на свободе. У отца вон с языка не сходит: «козел» да «козел». Дед на Митьку никогда не кричал и не обзывался. Но если уж и сделает замечание, так на всю жизнь запомнится. Повесила как-то бабуля к умывальнику чистые полотенца. Белые да наглаженные. А Митька как гонял с пацанами на поле в футбол, так потный да грязный к этому полотенцу и припечатался. Не умывшись, конечно. Бабуля чуть не в слезы. Только руками всплеснула. Дед полотенце в руках повертел и подозвал Митьку.
— Это чей лик нерукотворный?
Митька весь до ушей покраснел. Что толку отпираться, коль «моська» — его. И нос, и щеки, и глаза. Только подписи «Митька» — нет.
— Прости, бабуль, я так больше не буду!
А дед:
— Прости, бабуль, раз прилюдно обещал. А полотенце иди к озеру выстирай, чтоб не повадно было.
С тех пор Митька, прежде чем вытираться, так лицо и руки с мылом надраивал, что бабуля смеялась: «Вороны унесут!» А отец не умеет по-человечески разговаривать.
— Дмитрий, на обед пора. Быстро за мной!
— Сейчас.
— Не сейчас, а сразу.
— Да ладно тебе, иду.
— Приходы. Я буду тэбя ждать, — заверил Званэк.
— Ладно, — пообещал Митька. Этот парень ему нравился. Странно только, что знакомство их началось с кулачного боя. Хотя, бывает. С Витькой Смирновым тоже поначалу схватились, да еще как. Маргарита Рашидовна чуть не за волосы их растаскивала. Причину уже и забыл. Значит, не причина и была. А теперь как «скорешились»!

СОН В РУКУ
Митька плелся за отцом по пляжу, как козел на веревке, всем видом демонстрируя окружающему миру, что доброй волей следовать за ним ему не хочется. Когда отец останавливался и оглядывался на него, Митька тоже останавливался и, упершись взглядом в песчаный берег, большим пальцем правой ноги рыл в теплом песке ямки.
— Вот козел! До чего упрямый! — шипел отец. — Хоть на людей посмотри. Одни иностранцы кругом. В своей деревне ты такого не увидишь!
В слове «козел» отец почему-то делал ударение на первый слог. Где только его такому учили? Послал ему мысленный ответ, мол, от козла слышу, но вслух произнести не решился.
Навстречу шел Бегемот. Явился, не запылился. Сейчас начнет пошлые анекдоты травить и посматривать на Митьку, как на подопытного кролика. Так и знал, направились к пивному бару. Интересно, сколько сегодня пива влезет в его брюхо? Орет, как на базаре. Митька с досады отвернулся в сторону. И оторопел: по пляжу проходили Рита со Светой. Они ели мороженое и о чем-то, улыбаясь, разговаривали. Митьку они не видели. А он весь так и расцвел. Бегемот, перехватив Митькин взгляд, гнусно захохотал:
— Ишь ты — подишь ты! Вот оно что! Втюрился? Эх, хороши козочки! — И дальше произнёс такую фразу, от которой Митька закраснелся до кончиков ушей.
Девушки явно услышали, потому как одновременно оглянулись. На лицах у них было такое выражение, словно их, одетых в белые одежды, облили мазутной грязью и они не знают, что теперь делать.
А Митьке словно кислород перекрыли. Мир вокруг задергался в истеричных судорогах. Воздух заледенел в легких, и мелкими иголками закололо глаза. Он развернулся к Бегемоту и изо всех сил ударил его кулаком по толстому брюху. Тот охнул и осел на белый пластмассовый стул, не ожидая от Митьки такой прыти. Его бычьи глаза налились кровью. Загривок вздыбился. Зубы заскрипели. Тяжело и грозно поднявшись со стула, он вмазал Митьке в ухо. Митька, как мячик, отлетел на песок и растянулся перед девушками в самом жалком виде. Последнее, что он видел, — изумленные глаза Риты. Вскочил, как ужаленный, и бросился бежать к морю.
— Ух, ты, поганец! — рычал вслед разъяренный Бегемот. — Я тебя научу взрослых уважать!
— Дмитрий! Куда?! Вернись сейчас же! — грозно крикнул отец.
— Да катитесь все!..
Добежав до мокрой кромки песка, Митька резко развернулся, на все девяносто, и рванул к пирсу. Хотелось провалиться сквозь землю! К отцу он больше не вернется. Это точно! Куда бы деться?
Бежать по песку было трудно. Пятки не чувствовали под собой твердой опоры. Чем ближе был пирс, тем больше попадалось под ноги острых камней и мелких колких предметов. Но прыти Митька не сбавлял. Несся сломя голову, хотя, наверное, и отец, и Бегемот, и Рита со Светой давно уж скрылись из виду. Что делать теперь, он не знал. На душе было так больно, что стали появляться какие-то навязчивые мысли. Взять да утопиться, к чертовой матери! Пусть поплачут! Но тут же, будто кто в бок кольнул: а дед как же?! С ума сойдет. В деревне как-то молодой парень повесился. Вроде, из-за жены. Дед Митьке тогда сказал: «Вообще-то я это дело презираю. Самый страшный грех — посягать на дарованную Богом жизнь. Она ведь полосатая. На смену черному дню придет светлый. Все в этой жизни пережить можно. В ней нет ничего непоправимого. А испытания — они нужны. А как же? Не будь их — как узнаешь, сколько у тебя сил!». — «Да, дед! Легко тебе говорить! — стал мысленно спорить с ним Митька. — Как пережить позорище это?! Как отомстить за обиду?!» И тут дикая боль обожгла ступню. Запрыгал на одной ноге. Черт возьми! Вот невезуха! Наскочил на битую бутылку. Стекло впилось в самую середину ступни. Кровь хлынула фонтаном, и он упал на песок. Вокруг собрались люди. Что-то лопотали на разных языках, качали головами. Потом подошел мужчина с белой сумкой, на которой был нарисован красный крест. Обработал и забинтовал ногу.
— Гдэ живешь?
Митька махнул рукой в ту сторону, откуда он бежал.
— Как название отэль?
Митька пожал плечами. Кто его знает?
Неожиданно появился Званэк. Что-то залопотал по-болгарски.
— Я тэбя отведу. Я знаю твой отэль. Дэржись.
Он подставил Митьке свое загорелое плечо. А Митьке почему-то страшно захотелось спать. Голова закружилась так, словно он выкурил сигарету. Курил Митька всего один раз и никакого кайфа, о котором рассказывали пацаны, не испытал. Чувствовал тошноту и головокружение. Вот как сейчас.
До гостиницы было довольно далеко. А на ногу было не наступить, даже на пальцы. Когда присели отдохнуть, Званэк спросил:
— Я видел. Ты его бил. За что?
Митька вздохнул.
— Дерьмо он, понимаешь?
— Понымаю, — кивнул званэк. — Дэрмо нэ надо трогать. Оно вонает.
— Это точно! — согласился Митька. И ему вдруг так захотелось увидеть деда, что на глаза навернулись слезы. Он закрутил головой, чтобы этого не заметил Званэк.
— Не пойду я в гостиницу! Не хочу отца видеть.
— Пойдом ко мнэ! — с радостью предложил Званэк.
Митька вздохнул. А что? Это выход.
А навстречу уже спешили отец с Бегемотом. Оба взмокшие, распаренные, будто из бани.
— Ты, Дмитрий, меня прости, — по-детски прижал Бегемот свой двойной подбородок к потной грудине. — Ну, пошляк я, пошляк! Это твой отец правильно сказал. Но и ты хорош петух! Давай мировую! — и протянул Митьке мясистую руку.
Митька сопел. Такого поворота дел он вовсе не ожидал и готов к тому не был.
— Прости его, сын. Я ведь ему вмазал.
Бегемот потер рукой шею.
— Бейте меня! Бейте! У меня голова толстая!
Ну что с ним будешь делать? Митькина физиономия расплылась в улыбке. Со смехом ударил Бегемота по руке. Лады, значит.
— Я к тебе завтра зайду, — пообещал Званэк. — Мнэ тут в одно мэсто сбегать надо.
И испарился. Только его и видели. А Митька, повиснув на руках отца и Бегемота, запрыгал на одной ноге в сторону гостиницы.

ТЕТ-А-ТЕТ
Митька покачивался на скамейке, что находилась внизу, под шезлонгом, и с тоской смотрел на лягушатник. Купаться ему было нельзя. Порезанная стеклом ступня заживала плохо. Наступать на ногу он еще не мог. И потому сумел добраться только до этой скамейки. Отец ушел с Бегемотом на море. А Митьке всучил газету кроссвордов, на которые Митьке было «глубоко начхать». Ни известной французской певицы из четырех букв, ни знаменитого рок-ансамбля из восьми, и уж, тем более, струнного инструмента из пяти букв он не знал, и знать не хотел. Душа опять изнывала тоской по деду и деревне. Дед, наверное, проверяет раколовки. Вода в их озере настолько прозрачная и светлая, что дно видно даже на трехметровой глубине. Раков в озере водилось много. Иногда попадалось и до двухсот штук. Дед вываливал их из корзины на веранде, и Митька проводил с раками эксперименты. Если засунуть в клешню рака спичку, он зажмет ее так сильно, что может висеть на клешне хоть полдня. А еще раки очень смешно щелкают шейками об пол. Для чего они это делают, Митька не знал, но наблюдать за этим было забавно. А еще у деда был свой собственный «ветрячок». Если вдруг в ненастную погоду в деревне отключалось электричество, дед врубал свое автономное энергоснабжение. Худо-бедно, а впотьмах не сидели. В деревне была настоящая жизнь. А здесь, на курорте, все казалось Митьке игрушечным. И эти шезлонги, и пластиковые стульчики, и бассейн для детей, который пустовал без дела, потому как даже маленьким детям интереснее походить по настоящему песку, побросать в морские волны настоящие камушки. И даже колесо обозрения не шло ни в какое сравнение с лабазом, который был построен дедом на четырех, росших близко друг к другу соснах. Сосны были ровными и высокими. Дед рассказывал, что именно из такой древесины строят корабли. Ни одного сучка на стволе до самой кроны. Лабаз был построен, что называется, клёво. Каркас был прикреплен к стволам стяжками. Ольховые жерди нижней и верхней площадок были устланы еловым лапником. С крыши лабаза лапник свисал живым козырьком и защищал от непогоды. Даже в дождливый день здесь было сухо. С трех сторон нижняя площадка была огорожена перильцами из ольховых колышков. В сильный ветер деревья раскачивались, и лабаз превращался в настоящую колыбель. Построен лабаз был в охотничьих целях, на тот случай, когда к деревне подходило стадо диких кабанов. Кабаны наносили немалый вред картофельным полям. С лабаза открывалась такая панорама, что дух захватывало. Чаще всего Митька забирался на лабаз с Ванькой Рушновым. Хоть и младше на два года, но парнем тот был толковым и с хорошей фантазией. Иногда они представляли себя за штурвалом вертолета, а иногда — на борту большого корабля. С лабаза хорошо было видно даже Онежское озеро. Митька нацеливал в сторону озера дедов бинокль и, войдя в роль капитана, отдавал Ваньке четкие команды. «Есть, капитан!» — послушно внимал Ванька, охотно поддерживая игру. Однако последнее время все чаще на лабаз Митька лазил один. В мечтах его уносило так далеко, что Ваньке уже вряд ли было за ним поспеть. Хотелось понаблюдать за облаками, за работой дятла, который стучал где-то очень близко, да и вообще просто подумать одному. Эх! Показать бы этот лабаз Рите.
— Дима!
Послышалось что ли?! Митька закрутил головой, а сердце забилось так часто и гулко, словно кто молоточком застучал по бетонному краю бассейна. Он бы узнал Ритин голос из тысячи. И она была одна!
— Мне твой папа сказал, что у тебя проблема с ногой и ты не можешь ходить. Я тебе мороженое купила, вкусное, с орехами. Угощайся.
— Спасибо. Присаживайся. — Митька пододвинулся. Некоторое время они молча ели эскимо. Митька молил, чтобы мороженое не очень быстро кончалось, потому как не знал, о чем вести разговор дальше. Но мороженое таяло на глазах и уже даже текло по пальцам. Приходилось их облизывать.
— Ты что такой скучный? Тебе здесь не нравится?
— Не-а! — покачал головой Митька. — Здесь все какое-то кукольное. Как в театре. Я к такому не привык.
— А где тебе нравится быть?
— В деревне, у деда.
— Я никогда не была в деревне. Как там? Расскажи.
И Митьку понесло. Никогда еще не заливался он таким соловьем. Рассказал про корову «Зорьку», что пасется с колокольчиком на шее и к сумеркам сама приходит домой, про Шарика, который подвывает бабушке, когда та запевает украинскую песню, про кота Степана, который научен кивать головой, когда ему задаешь вопрос: «Есть хочешь?» Но это все были только цветочки, которые преподносились Рите Митькой с легким юмором. Потом в его голосе появились серьезные нотки. Разговор повернулся на лабаз, остров Откровения, чудеса святой воды, которая лечит бородавки.
— Как я хочу все это увидеть!
Глаза у Риты горели таким восторгом, что у Митьки вырвалось:
— А ты приезжай! Я обязательно тебя туда отвезу. У меня дед с бабулей мировые! — И Митька с чувством качнул ногой скамейку. Крашеные цепи сначала недовольно заскрипели, потом разошлись, замурлыкали, и мир блаженно закачался в серых Ритиных глазах.

САМАЯ СЧАСТЛИВАЯ НОЧЬ
Однажды после ужина ведущая объявила в микрофон, что сегодня будет праздноваться день именинника. Всех, кто родился в июле, пригласили на площадку, где играл оркестр. Среди них была и Рита. Ведущая вручила всем именинникам подарки и попросила их под музыку станцевать танец маленьких утят. Рита танцевала очень красиво. Она была в легком брючном костюме серебряного цвета, в распущенных волосах — серебристая лента. Митьке было не оторвать от нее взгляда. И, кажется, это заметил отец. На холеном лице его промелькнула усмешка. Ну и пусть! Пусть гримасничает! Сам-то как на женщин смотрит. Особенно вон на ту, рыжую, с пышным, наполовину оголенным бюстом, что сидит от них через два стола. Каждый вечер от отца прет женскими сигаретами и сладковатым, приторным запахом туалетной воды. И тут уж необязательно быть Шерлоком Холмсом, чтобы угадать, кто душится такими духами.
Танцы продолжались. В круг танцующих вышла и Света. Увидел, как Рита помахала ему рукой, мол, присоединяйся. Митька уставил глаза в пол. Танцевать он не умел. Его приятель, Витька Смирнов, сейчас бы выдал. Витька ходил еще и в танцевальный кружок во Дворец творчества. Митьку к танцам не очень тянуло. Гитара вот — другое дело. Но инструмент отец в поездку взять не согласился, хоть Митька и уверял его, что всегда будет таскать гитару сам. Тут Риту пригласил танцевать какой-то парень. И так уверенно обхватил за талию. Вот наглец! Митьку аж в пот бросило. Он выскочил на крыльцо ресторана. В ореховой роще летали светлячки. Если идти быстро, то ощущение такое, словно из глаз летят искры. Митька наклонился, поднял гнилушку со светящимся червячком и, зажав его в руке, пошел к ресторану. Рита и Света стояли на крыльце.
— Девчонки! Хотите, что-то покажу? — поманив их пальцем, прошептал Митька. Девушки переглянулись и подошли. Митька разжал ладонь. Но светлячок не светился. И девушки увидели в руке только трухлявую зеленую гнилушку. Света захохотала и отошла.
— Рита! Не уходи. Он сейчас засветится. Вот увидишь!
Рита, улыбаясь, смотрела на него. Надо было что-то говорить. Губы зашевелились, но голоса своего не узнал — будто из трубы:
— Ты когда-нибудь купалась ночью? Пойдем, сходим к морю.
Она растерялась, оглянулась на окна ресторана. Ее родители танцевали. А вон и шевелюра отца — нашептывает что-то на ухо своей рыжей.
Митька решительно взял Риту за руку.
— Пойдем! Мы быстро вернемся!
Пляж был закрыт. До пирса далеко. Но он не был бы Митькой, если бы не знал заветной лазейки. Про лазейку рассказал ему Званэк.
Море сонно дышало теплом и водорослями. Небо полосовали вороватые лучи сторожевого прожектора. Они разделись и, взявшись за руки, вошли в воду. Какая у девчонок нежная кожа. А у него от гитары кончики пальцев левой руки все в твердых мозолях. От морской воды кожа сходила с пальцев рваными пластами. Митька постоянно рвал их зубами. На Рите был закрытый купальник. Она собрала волосы под заколку. Волны облизывали ее худенькую фигурку. Рита смешно повизгивала, как маленький дедов Шарик. Пес повизгивал точно так же, когда Митька с разбегу бросался в озеро, оставляя его на берегу.
— Не бойся, ложись мне на руку, — предложил Митька и вытянул в сторону свою тонкую руку.
— Только ты меня не отпускай, ладно? — боязливо попросила Рита.
— Ну что ты! Ты со мной ничего не бойся.
— Ой, как здорово! — двумя руками держалась за его руку Рита и громко бултыхала ногами. Ее волосы щекотали ему плечо. И от них шел запах парного молока.
А когда вышли на берег, он деловито предложил:
— Ты выжми купальник, я отвернусь.
Потом она мыла ноги и надевала босоножки. И снова держалась за его руку. И он, окончательно осмелев, осторожно накрыл ее руку своей.
— Пообещай, что приедешь в Петрозаводск?
— Когда?
— Когда сможешь. Кстати, вы когда уезжаете?
— Завтра утром.
— Завтра?! — съежился Митька, будто за шиворот ему засунули что-то противное и скользкое. И все-таки жизнь устроена по законам подлости! Почему не через два, не через три дня, а именно «завтра», «с утра»? И больше уже ни о чем не хотелось говорить. Словно кто до капли высосал все силы.
— Рита! — раздался с крыльца ресторана голос Светы. — Иди скорее! Мы уходим в гостиницу.
Рита торопливо дернулась вперед.
— Я пойду, ладно? Спасибо тебе, — и чмокнула Митьку в щеку.
Митька обалдело застыл на месте. Мысли куда-то попрятались. И только одна напряженно сверлила душу: «Завтра! Завтра! Завтра!»
Не обнаружив Митьку в номере, отец «заметал икру». И как только Митька открыл в номер дверь, на него тут же обрушилось:
— Тебя где черти носят, козел ты безбородый! Все ищешь приключений? Один раз морду начистили — мало показалось?
Отец подскочил к Митьке и хотел, было, уже смазать ему по затылку, но Митька так выглянул на него, что отец опешил, и замахнувшаяся рука медленно опустилась вниз. Хлесткие «эпитеты» застряли в горле. А Митька, не спеша, словно боясь расплескать решимость и достоинство, пошел в ванную. Взглянул на себя в зеркало и сам удивился. На него смотрел не Митька, а совсем взрослый мужчина. Таким Митька себе понравился. И даже подмигнул этому зеркальному отражению. Так держать! Митька и раньше никогда не вступал в словесную перепалку с отцом, когда тот сотрясал воздух неблагозвучными словосочетаниями в его адрес. Этому научил его дед. «Цени свои слова, Митька, — говорил дед. — И знай, умные люди в основном разговаривают глазами. Язык человеческого взгляда понимают все». Правда, раньше в Митькином молчании все равно проскальзывал какой-то страх. А сейчас... Страха не было и в помине. И взгляд его в зеркальном отражении был таким же спокойным и полным достоинства, как у Ритиного папы. И снова защемило где-то у самого сердца: после завтрака Рита уезжает.
В тот вечер отец никуда не пошел. На телефонные домогательства Бегемота раздраженно отвечал, что у него болит голова и, мол, все уговоры напрасны. Но дело было не в голове, Митька был уверен в этом на все сто. Разобрав постель, Митька накрылся одеялом с головой, хоть в комнате и без того стояла духота. Как только отец угомонился, Митька предался фантазиям. Он снова ощутил море, почувствовал на своей руке Риту. Волны пенными губами целовали ее почти невесомое тело, а белокурый завиток ластился к Митькиному плечу. И от этого все тело наливалось каким-то напряжением. И всю ночь снился сон, о котором он не смог бы рассказать ни одной душе на свете, даже деду.
Перед завтраком он старательно вывел на бумаге номер своего телефона и адрес электронной почты. Женских имен в адресной книге его почты еще не было.
Рита подошла к нему сама. Увидев ее, Митька резко отодвинул стул в сторону и, не глядя на отца, во рту у которого застыл бутерброд с ветчиной, вышел за Ритой во двор, под шезлонги, где они когда-то сидели на качающейся скамейке около лягушатника. Вот уж прав был дед, когда говорил, что у каждого человека есть свои памятные места. Место, на котором произошло неприятное событие, все стараются обойти стороной, потому как над этим местом долгое время витает жуткий дух тех неприятностей. И наоборот. Эта качающаяся на цепях скамейка была теперь для Митьки такой родной, что ему становилось не по себе, когда на нее садились другие люди. И хоть скамейка была не его собственностью, всякий раз, когда он смотрел в её сторону, мир менял свои краски и привычные очертания, как это было тогда, когда они качались на ней вместе с Ритой.
— Знаешь, ты очень хороший! Я еще никогда не встречала такого...
Митька смотрел на Риту, склонив голову набок. И улыбка у него была совсем взрослой — лишь губы чуть-чуть дрогнули в уголках. Зато во всю светились глаза. Он смотрел на Риту прямо и безо всякого стеснения. И плевать ему было на Бегемота, который, поджидая отца, курил на крыльце ресторана и многозначительно закатывал глаза к небу. Рита отвела взгляд первой и, отчего-то покраснев, провела пальцем по его руке.
— Я приеду. Я обещаю. И мы обязательно поедем к твоему дедушке. Ладно? Только ты пиши! — И снова, как тогда на море, поцеловала его в щеку. Бегемот чуть не свалился с крыльца. Надо было видеть его масляную рожу. А Митьке вдруг стало трудно дышать, словно во всей Вселенной разом перекрыли кислород. Хоть кричи! Такого с ним еще не бывало.
В этот день на море Митька не ходил. Лежал поверх покрывала на постели целый день. И даже не пошел на обед. Слава Богу, что отец набрался ума и не донимал его своими дурацкими вопросами. К вечеру на душе у Митьки сделалось и вовсе погано, и слезы были близко-близко. Все вдруг померкло, стало неинтересным, хоть волком вой. И даже цикады не успокаивали, а еще больше бередили душу. Их стрекотание только усиливало Митькину хандру. И снова захотелось в деревню к деду.
На другой день солнце светило так же ярко, как и все эти две недели, а Митьке казалось, что в природе что-то произошло. Словно все увидел под другим ракурсом. Бывает так. Смотришь на одну и ту же поляну с разных сторон и — не узнаешь. Море было все таким же теплым и вальяжным, но долго находиться в воде не хотелось. И это «не хотелось» со всех сторон обложило Митьку. Куда ни кинет взгляд — все тускло. И даже когда Званэк пригласил его на концерт знаменитого на весь мир иллюзиониста мистера Сенько, особых восторгов это у Митьки не вызвало. Что только ни творил с толпой этот могучий турок, Митька смотрел на все, как сквозь шоры. И даже тогда, когда мистер Сенько на глазах у всего зала снял со своих плеч бритую голову и поместил ее под мышку, продолжая при этом спокойно расхаживать по сцене, Митькина физиономия не вытянулась, и рот не открылся, как у всех остальных зрителей.
— Неинтересно? — спросил у Митьки Званэк после концерта. Митька неопределенно пожал плечами.
— Ты так умеешь? — цыганские глаза Званэка хитро прищурились.
— А что тут не уметь?
— Покажи!
— Закрой глаза, — тихо велел Митька. — А теперь представь меня без головы. Представил? Вот и вся иллюзия!
За спиной раздался чей-то низкий раскатистый хохот. Мистер Сенько? Как он оказался рядом? Он что, понимает по-русски?
— Да, понымаю. Ты на правыльном пути. Нэпрэмэнно будэшь вэликим! — и похлопал Митьку по плечу. Но ни дед, ни Рита этого не видели!!!


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz