каморка папыВлада
Надежда Васильева - По прозвищу Гуманоид текст-1
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 25.05.2019, 17:58

скачать журнал


Литературное приложение
КРЫЛЬЯ • № 5—6 2007

ПО ПРОЗВИЩУ ГУМАНОИД
Надежда ВАСИЛЬЕВА

Надежда Борисовна Васильева родилась в Ленинграде в 1954 году. По профессии — учитель иностранных языков, долгое время преподавала в школе. Работала гидом, переводчиком, специалистом в сфере туризма, в области культуры, координатором международных проектов. Ее перу принадлежат четыре книги, вышедшие в издательстве «Карелия»: «Живой души потемки» (1992), «Судите сами» (1998), «Под созвездием Кассиопея» (2004), «Етишкина жизнь!...» (2006).
Книга повестей и рассказов для подростков и юношества «Под созвездием Кассиопея» получила почетную грамоту Правления Ассоциации книгоиздателей (АСКИ) на Всероссийском конкурсе «Лучшая книга года 2004» за большой вклад в духовно-нравственное воспитание подрастающего поколения. Книга была отмечена Дипломом, а автор получила Диплом и приз читательских симпатий на республиканском конкурсе в номинации "Лучшая детская книга 2004", а также Благодарственное письмо Главы Республики Карелия. По многочисленным просьбам читателей книга была переиздана издательством "Карелия" дополнительным тиражом.
Очерки, повести и рассказы Надежды Васильевой печатались в журнале «Север», в сборниках «Зорька», «Встречи», в журналах «Родной язык» и «Радуга» (Германия), в журналах «Карелия» и «Кипиня» — на финском языке, в сибирском журнале «День и Ночь», в архангельском журнале «Двина», в московских журналах «Семейное чтение» и «Мы», а также в антологии писателей Баренц-региона, изданной на 6 языках северных стран.
Надежда Васильева является лауреатом премии Главы Правительства Республики Карелия — «Сампо» (2007) — за создание книги «Етишкина жизнь!..» и награждена «Премией педагогического признания» (Диплом II степени в номинации «крупные формы») по итогам всероссийского конкурса «Добрая Лира» за произведение «Гуманоид».
В настоящее время автор проживает в Петрозаводске, пишет прозу, пьесы, киносценарии для детей, взрослых, подростков и юношества.
Надежда Васильева является Председателем Карельского республиканского представительства Союза российских писателей и членом Международного Совета Литературного Центра стран Баренц-региона (Швеция).

ПО ПРОЗВИЩУ ГУМАНОИД
Надежда Васильева

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МУРАВЕЙ
Митька буравил взглядом пол. Хотелось проделать в нем маленькую дырочку, чтобы помочь рыжему муравью спрятаться в подполье. Бедолага в панике бегал вокруг туфель учительницы. Под толстым каблуком правой туфли и находилась та спасительная щель, из которой он недавно выполз. «Беги ты скорее отсюда, беги! — мысленно заклинал его Митька. — А то раздавит она тебя, глупого. Такая наступит — мокрого места не останется. Ох и любит она всех давить! Вон как слюнями брызжет».
Муравей, будто прочитав Митькины мысли, быстро повернул в сторону коричневой доски, что висела на зеленой стене класса. Но и там скрыться было негде. Все щели были забиты раскрошенным мелом. Тогда муравей метнулся к столу. Ловко взобрался по его крашеной ножке наверх. Эх, недотепа! Тут уж он был совсем как на ладони. Муравей в растерянности волчком закрутился на одном месте. Потом снова пополз вниз. И как они только вниз головой ползать умудряются? Несколько лет назад Митька со стога падал вот так же, вниз головой. Хорошо еще, что в кучу сена угодил, а то бы черепушка раскололась! Факт! А муравей вон как чешет и в ус не дует. Его так и тянет к этой лаковой туфле. Митька затаил дыхание. Хоть бы Маргарита Рашидовна отошла от стола! Только где там! Стоит как монумент — ни с места!
Мать с отцом сидели за разными столами. Отец — справа от Митьки, мать — слева. Как под конвоем! А бородавка над верхней губой Маргариты Рашидовны все плясала и плясала. Отблески запотелых от возбуждения очков, будто маленькие прожекторы, бороздили класс. Когда она выговорится? Из бородавки торчал пучок жестких волосинок. Это придавало лицу учительницы какое-то крысиное выражение. Особенно когда она поворачивала голову в сторону мамы. Когда же взор Маргариты Рашидовны устремлялся на папу, выражение ее лица менялось на глазах. И даже тембр голоса становился другим — металлические звуки куда-то исчезали. Им на смену вступали грудные басы. При этом правая рука ее поправляла пышную прическу. Руке почему-то хотелось, чтобы на прическу папа обратил особое внимание. В Митькином воображении образ учительницы как-то раздваивался. Та, которая смотрела на маму, была жесткой и злой, другая, которая обращалась к папе, была мягкой, терпимой и даже временами красивой. Маме были адресованы те фразы, в которых он, Митька, был упрямым, невнимательным, ленивым. К отцу отсылались более благозвучные эпитеты, такие, как «в общем-то неглупый и весьма добрый по натуре, но... но... но...!» И об эти «но» можно было спотыкаться на каждом шагу. На Митьку Маргарита Рашидовна не смотрела. А потому себя как единое целое он тоже воспринимать никак не мог. Да провались вы все в трын-тарары! А где муравей-то? Бедняга, так и не найдя никакого выхода в свободный мир, все путался под ногами учительницы. А что, если направить туда мысли? Дед говорил, что мысль — самая могущественная энергия на свете. Нужно только уметь ее правильно сконцентрировать. Та-а-к! Ну, давай, давай, давай! И тут Маргарита Рашидовна потянулась к столу, на котором лежала стопка тетрадей с их сочинениями. Пудовая нога ее поднялась и...
— Стойте! — вскрикнул Митька. — Не двигайтесь! У вас под ногой муравей.
Внушительная Маргарита Рашидовна так резво отскочила в сторону, будто под ногой у нее был не муравей, а гремучая змея. Мама тоже вздрогнула. У папы по скулам заходили желваки. И глаза из карих превратились в желтые. Ну и пусть! Митька вскочил, подобрал с пола какой-то фантик, подсадил на него муравья, спокойно подошел к открытой форточке и осторожно выбросил в нее рыжего скитальца.
— Вот видите? — возвращаясь на исходные позиции к столу, с придыханием произнесла Маргарита Рашидовна. — Как это называется? И так каждый день. Заикой можно стать! Ребята над ним уже смеются. Нормальный парень, а ведет себя так, будто он... — она замялась, пытаясь подобрать наиболее подходящее слово, — ну, как бы не от мира сего.
Она, наконец, замолчала. Стала рыться в своих умных мыслях. Села бы хоть, что ли... Почему учителя всегда стоят перед классом? Наверное, стоя, легче на людей давить.
Но пауза длилась недолго. Молчать Маргарита Рашидовна не умела. А зря. Когда человек молчит, он восстанавливает свою энергию. Но вряд ли Маргарита Рашидовна знает об этом. Сама как-то призналась, что не успевает ничего для души почитать, только разбирает их каракули.
— Какое-то совершенно непонятное мне стремление к оригинальничанью, — опять затарахтела она, усиливая эффект изобретенного ею слова замысловатым движением руки. — И это глупое оригинальничанье проявляется во всем! — с особым пылом пригвоздила она последнюю часть фразы к маминому впечатлительному лбу. («Оригинальничанье»! Откуда и слово-то выкопала! Как только язык не сломала. И что оно означает? Объяснила бы хоть!) — За примерами далеко ходить не надо. Возьмем последнее сочинение. Вы только вдумайтесь в это название! «Хочу быть дедушкой!» Не пилотом, не водителем, не ученым, как другие дети, а дедушкой. Простите, но я не знаю такой профессии! Написано хорошо, и ошибок не так уж много, но! Тема профессиональной ориентации не раскрыта. Если хотите, я сейчас прочту вслух этот опус.
Митьке захотелось забиться в ту самую щель, куда никак не мог пробиться муравей. Во дает! А ведь говорила, мол, пишите, не таясь, искренне, как в свой личный дневник. Он, сдуру, и поверил! Неужели будет читать?! Да нет же, что она, законченная идиотка, что ли? Временами, вроде, и ничего. Бывают и хуже.
— С сочинением мы дома разберемся, — мрачно пообещал отец, спасая ситуацию.
У Митьки отлегло от души. И мама выдохнула облегченно.
— Ну хорошо, — пожала тучными плечами Маргарита Рашидовна. — Тогда давайте его спросим. — Она воткнулась взглядом в Митьку.
— Как ты сам-то расцениваешь свое поведение, Дмитрий? Ты уже взрослый парень, тринадцать лет исполнилось, а ведешь себя хуже маленького.
Митька молча кусал заусенцы.
— Что за дурная привычка ногти слюнявить! — загремел на весь класс отец. — Спрашивают — так отвечай! Мне некогда на тебя пялиться!
Стекла на портретах писателей, что висели на стенах кабинета литературы, мелко задрожали, словно под окном дребезжал бульдозер. Ни Толстому, ни Гоголю, ни тем более Достоевскому это явно не нравилось, что было написано на их лицах. И только одна Маргарита Рашидовна осталась довольна. Она даже закивала головой, мол, так его, так. Губы ее, аккуратно обведенные тонкой коричневой полоской, слегка шевелились, беззвучно повторяя резкие фразы, которые метко швырял в Митьку отец.
— Маргарита Рашидовна, мы дома с ним поговорим. Он у меня быстро все поймет! Я с ним сюсюкаться не стану. Есть у меня козыри! Спасибо, что пригласили. К сожалению, мое время истекло. Вас подвезти домой?
— Нет, что вы! Он у меня не один. Сейчас еще придут родители Смирнова. Это его дружок. С ним тоже беды хоть отбавляй. — И, почему-то глядя на фирменные ботинки отца, изрекла: — А тебе, Дмитрий, советую задуматься над своим поведением. У тебя такие замечательные родители! Есть с кого брать пример.
Пока папа разворачивал машину, Митька успел сбегать под окна класса. Фантик лежал на траве. Муравья на нем не было. Значит, приземлился удачно. Ну, хоть это хорошо!

РАЗБОРКИ
Пока ехали домой, Митька разглядывал из окна машины тучу. Она грозно надвигалась откуда-то с востока, и блеклое солнце беспомощно отступало. Сначала туча двигалась клином и очень напоминала пешее войско татарской орды. Но вот из-за нее сразу с двух флангов выскочила конница, и дождевые пики вражьих стрел стали гулко бомбить капот машины. Небо превратилось в поле смертельной брани. Сверкая острыми копьями, молнии летали по небу беспорядочно и хаотично, и уже трудно было разобрать, где и чья сторона. Все смешалось в жутком месиве разбушевавшейся стихии.
Родители молчали. От мамы пахло валидолом. Она то и дело умоляла отца:
— Да не гони ты так, Андрей! На тот свет всегда успеем. Видишь, какая дорога скользкая!
За обедом папа, даже не поднимая на Митьку глаз, мрачно изрек:
— В деревню он больше не поедет. Хватит! Вот где у меня сидит ваш Гуманоид с его тлетворным влиянием!
Митька даже поперхнулся. Потом закашлялся так сильно, что маме пришлось стучать его по спине. Всего ожидал, но такого! Удар был явно ниже пояса. Гуманоидом папа за глаза в сердцах прозывал деда. Кто такие гуманоиды — Митька знал. Человекоподобные существа, живущее в других измерениях или обитающее на других планетах. Митька видел гуманоидов в приключенческих фильмах. С серой кожей, с тремя пальцами на руках, с дырочками вместо носа. Но при чем здесь дед — понять не мог. Как-то младшая сестра Люська спросила маму об этом. Митька тоже уши оттянул. Интересно все-таки, что мать на это скажет?
— Папа считает, что наш дедушка слишком добрый и гуманный. Вот поэтому, видимо, и выдумал это странное прозвище. Выкиньте это из головы!
Ничего себе! Легко сказать! Да ради деда Митька..! И почему отец все время к деду цепляется? Что дед ему плохого сделал?
— При чем здесь дед! — возвращая Митьку к действительности, озвучила его мысли мама. Но отец грохнул кулаком по столу так, что суп из тарелки плевком вылился на скатерть. А младшая сестренка Люська, вжав голову в плечи, понеслась в туалет. Эх, мать! Наивная, как... Да отец только этого и ждал! Сейчас начнется!
— При всем при том! — сотрясал всю квартиру зычный голос отца. — Он деду в рот дышит! Послушай, как и что он говорит! Как старик рассуждает. Все, к чему ни приучаю, коту под хвост! Забил этому дуралею башку всякой ерундой! Стоит только в деревню съездить — у него даже руки, как у колхозника, становятся! Такими руками деньги не считают! Ничего из него толкового не выйдет! Как волка ни корми...
Последнюю фразу отец добавил на полном выдохе. Пар вышел. Настал черед говорить маме. Дед был ее отцом, и маме, конечно же, не нравилось, когда отец «тянул» на деда и называл его Гуманоидом. Она очень переживала, когда между ними назревал какой-нибудь конфликт. Насколько помнил себя Митька, отец с дедом никогда не могли «состыковаться». Сам себя отец называет человеком нового времени. А деда — «отжившим элементом прошлого». В деревню отец ездил редко. А если уж, бывало, и «сподобится», его хватало там только на два дня. На третий он начинал раздражаться по пустякам и спать уходит на сеновал. Потом целыми днями как проклятый копался в машине. По его словам, в деревне он «отбывает наказание». Почему отец не любил деревню — понять было можно. Родился он на одной из московских окраин. Вырос среди ребят городского двора, где игры и интересы были далеко не такими, как у деревенских пацанов. Он даже никогда не мылся в дедовой бане. Зато в городе в ванне мог отмокать часами.
Мама принесла из кухни плов с черносливом. Любимое блюдо отца. Мелкий подхалимаж! Митьке стало скучно. Он наперед знал каждую фразу, которая будет высказана и той и другой стороной. Не впервой из-за деда в доме шли перепалки. И каждый раз они шли по одному и тому же сценарию. Сейчас мама скажет: «Не всем же деньги считать!» Угадал?
— Не всем же деньги считать! — возразила мама. — А ты, Митя, уши не развешивай! Жуй, давай, да уходи в свою комнату! — Митька отвернул голову к окну. Сейчас и за «Митю» ей тоже достанется!
— Да не зови ты его Митей! Дмитрий он, понимаешь, Дмитрий?! — снова взорвался отец. — Сколько говорить об этом! Слушать тошно!
Митькой всегда звал его дед. Отец и деду замечания делал. Дед только ухмылялся. «А ты, Андрей, его спроси. Не нравится — пусть не откликается. Буду звать Дмитрием». Но Митька откликался, сколько бы ни колол его отец презренным взглядом.
Между тем отец открыл тетрадь с Митькиным сочинением. Пусть читает! Все, что там написано, правда. Так и знал: лицо у отца перекосилось. И голос неприятно заскрипел: «Мой дедушка очень скромный человек. Он даже не любит новой одежды».
— Да уж! Да уж! Великое достоинство ходить в рванье!
— Ну, скажем, в рванье он не ходит. Его любимая фланелевая рубашка заштопана на рукавах бабулей очень аккуратно. И на коленях брюк кожаные вставки смотрятся даже оригинально, — спокойно возразила мама и тут же строго прикрикнула на сестру: — Люся! Выходи из туалета! Сколько можно там сидеть?
— Нашла чем кичиться! «Заштопана аккуратно». Сколько заграничного тряпья ему привозил. Хоть бы надел когда! Как же! Гордыня-матушка не позволяет!
— Совсем не в гордыне дело. Просто он себя в своей старой одежде комфортнее чувствует.
Митька вспомнил, как отец подарил деду джинсовый костюм с множеством карманов и молний. Костюм был отменным! У Митьки загорелись глаза. Ну, дед теперь в «джинсухе хиповать» будет! Но дед костюм примерять отказался. «Спасибо, Андрей. Пусть этот костюм Митька носит. Ему он скоро в самую пору будет. Растет парень не по дням, а по часам. А я не красна девица, мне наряды импортные ни к чему. Ты мне лучше в следующий раз фуфайку новую привези. Старая-то засалилась больно». Отец что-то недовольно крякнул в ответ и вышел из дома. И больше подарков деду не привозил.
Погрузившись в свои мысли, Митька уже не различал, когда гремел гром, когда голос отца. Люська легонько ударила его ногой под столом. Он высунул ей язык. Счастливая! В школу не ходит. Люська была младше Митьки на целых семь лет. Ей в школу только на следующий год. Девчонкам в школе легче. Их учителя больше любят и всегда ставят «в пример». На уроки они не опаздывают, все тетрадки и книжки у них аккуратно обернуты. Сидят, не шелохнутся, преданно заглядывают учителям в глаза. Словом, подлизы! Вот и Люська тоже. Вон как язык ему в ответ лопатой вывернула, пока родители не видят.
— Если дедушка у нас Гуманоид, то бабушка кто? Гуманоидиха? — беспечно болтая под столом ногами, не без ехидства спросила Люська.
— А ну-ка помолчи у меня! Ишь она! — шлепнула рукой по столу мама. — И не вздумай это дедушке сказать. Поняла?
— А я уже говорила!
— Ты что? — У мамы даже чай пролился на скатерть.
— А он нисколечки и не обиделся! — быстро заверила находчивая Люська. Она такая! За словом в карман не полет.
— А ты откуда знаешь?
— Оттуда! Дедуля сказал, пусть, говорит, твой папа хоть горшком меня называет, лишь бы в печь не ставил! — И пытливо зыркнула на отца.
Тот молчал. Только сопел громче обычного. Люське всегда все с рук сходит, хоть и треплет, что к носу ближе. Отец в ней души не чает. Боковым зрением Митька видел насупленный профиль отца. Так и знал. На Люськины слова и ухом не повел. Только и ждет зацепку, чтобы на него, Митьку, наброситься. Хоть бы он в отпуск уехал, что ли. В Болгарию, вроде, собирался. Значит, они с мамой будут гостить в деревне одни. И от одной этой мысли у Митьки по лицу расплылась предательская улыбка.
— Зря лыбишься! — угрожающе развернул к нему свой орлиный профиль отец. — Думаешь, не знаю? Спишь и видишь свою деревню! Черта с два! Сказал же! Со мной поедешь, за границу. Я тебя там вышколю!
У ошеломленного Митьки волосы взмокли на затылке. Отец что, тоже научился мысли читать? Неужели он серьезно? Метнул тревожный взгляд на маму. Но та с видом египетской мумии молча убирала со стола грязную посуду. Угроза отца, покружив по гостиной шаровой молнией, унеслась вслед за ним в спальню. В комнате безжалостно убивали время большие настенные часы.
Нужна Митьке эта заграница! Эх, дед! Ведь ждет! Как пить дать! И каждый день на большак к автобусу ходить будет. А вдруг! Бывало уж так. Как-то отец вести в деревню Митьку на выходные отказался. А он взял и уехал на рейсовом автобусе. Благо деньги в копилке были. Глядь — на остановке дед встречает. «Дед! Тебе кто сообщил?!» — «Сон увидел. Тут уж и к попу не ходи». А сам улыбается.
Улыбался дед всегда, даже когда разговаривал с папой. От улыбки на щеках у него были две глубокие морщинки. Ходил дед с тросточкой. Беспокоили суставы. Всю жизнь отработал он лесничим. В городе появлялся редко. Пока работал, приезжал с отчетами, а как на пенсию вышел — дорогу в город совсем забыл. Держали с бабулей пчел, корову, поросенка, кур. За домом — огород, за огородом — сад. И яблок, и ягод полно. Перед домом — палисадник с ядреными георгинами, которые кокетливо склоняли свои красивые головки к калитке. Веранда вся обвита хмелем. Солнышко, пробиваясь сквозь густые листья, раскидывало на полу веранды замысловатые узоры, которые менялись, как в калейдоскопе, — только в замедленном ритме.
Эх! И малиновую пору из-за этой дурацкой заграницы пропущу! Как только ягоды созревали, все деревенские пацаны, как один, устремлялись в малинник, наперегонки, кто быстрее. Полазят по кустам, росу посшибают, тропинки протопчут. То тут, то там похватают. Ссадин и царапин на руках не счесть. А в бидонах дно едва закрыто. Через два дня Митька с дедом по своим же следам идет. По готовым лабиринтам малинника идти легко. И крапива не жалит. И в валежнике больше не запутаешься. Дед берет ягоды не спеша. Заботливо поднимает каждую веточку. Сначала снимает самые крупные да спелые. Потом рохлые. Бидон у него наполняется очень быстро. «Никогда не стремись быть первым, Митька. Знай: свой гриб всегда найдешь. И в любом деле так. Упаси тебя Бог в жизни от жадности, зависти да конкуренции какой. Бери в лесу только столько, сколько тебе надо, не больше. Бидончик ягод, лукошко грибов. И тогда жизнь не в муку, а в радость. И всем добра хватит: и людям, и птице, и зверью».
— Дедуля, а ты бы хотел в городе жить? — как-то спросил его Митька.
— Зачем он мне, ваш город? Там люди живут на скаку. Бегут, сами не зная куда. Ничего нет в жизни красивее и разумнее самой природы. В лесу да в поле от каждой болячки травка есть. Каждая живность свой жизненный уклад имеет. Хоть пчел возьми. Они человека, знаешь, как чувствуют. Если душа не в гармонии — близко к улью не подойдешь. А санитария какая! Я ведь, перед тем как рамки снимать, сначала баню жарко топлю, парюсь, моюсь, белье свежее переодеваю. Иначе не подпустят. Муравьи опять же. Такой высокой организации совместного жительства любое государство позавидовать может. А птицы? Ты посмотри, как они разумно на юг по небу летят! Без слов друг друга понимают. А животные? У меня вот сустав правый сильно болит. Заметь, кошка наша всегда к моему правому боку жмется. Потому как кошки энергетику негативную в себя впитывают. Не веришь? Ей-богу! Лечат!
Слушать деда так интересно, что Митька за ним, как говорит отец, повсюду таскается, как поплавок. А когда про лесные пожары рассказывать начнет, никакой телевизор Митьке уже не нужен. С утра бы до ночи слушал, открыв рот. Бабуля, знай, посмеивается: «Ты, Митька, рот закрывай, а то ворона влетит. Да дедовы байки лучше записывай, а то голова от избытка информации квадратной станет!».
Бабулю Митька тоже любит. Вся она какая-то мягкая и пахнет сдобными булочками. Митьке нравится, когда бабуля его обнимает, хоть он и делает вид, будто отстраняется. Мужик все-таки. Ни к чему телячьи нежности. А уж Люська так на бабуле и виснет. То шьют для кукол бальные платья, то вяжут кофточки да чепчики. То в больницу, то в магазин, то в парикмахерскую играют. Каких только причесок из бабулиных седых волос Люська ни наделает! Вместе под ручку за коровой идут, вместе полы в коридорах в банный день моют, пироги пекут. Мама смеется: «Не разлей вода». Словом, в деревне была у них с Люськой райская жизнь. А потому в город возвращаться никогда не хотелось.
И опять в Митькиной душе, словно червяк какой, зашевелилась тревога. А что как отец не шутит? Вдруг не отпустит в деревню? Вдруг и правда с собой в свою заграницу потащит? Неужели способен на такое? Да нет! Одумается! Ведь знает, что без деда жизнь Митьке не в радость. Пообещай он сейчас Митьке хоть игровой автомат, Митька бы деда и деревню ни на что не променял. Лучше выбросить «обещание» отца из головы. Как говорит дед, страхи притягивают неприятности.

ДОРОГА
«Будь она неладна!» — как любит говорить дед. В купе было так душно, что Митька вскоре превратился в вялую редиску. Очень быстро в окно смотреть надоело. Наверху на все лады храпел толстый мужик. В мыслях Митька окрестил его Бегемотом, хоть он и представился дядей Жорой. Митька даже не подозревал, какая это пытка часами слушать такие трели. Хоть прищепку ему на нос вешай.
Колючий Митькин взгляд, сверливший толстый живот Бегемота, наконец сделал свое дело. Бегемот зашевелился, открыл рыбьи глаза и некоторое время смотрел на Митьку своим немигающим взглядом. И от этого Митьке сделалось как-то совсем нехорошо. Но тут, на его счастье, водянистые глаза Бегемота стали медленно закрываться. Наблюдать это было интересно. Словно холодная безжизненная луна медленно закатывалась за темную тучу. Поезд дернулся. Бегемот перевернулся на другой бок. Храп на какое-то время прекратился. И Митька стал спокойно размышлять над словами деда. «Умей, Митька, в каждом человеке найти что-то хорошее. Заметишь — и это хорошее будет развиваться». Нет, тут дед слишком уж загнул! Что хорошего, к примеру, может быть в Бегемоте? Обрюзгший, жирный! А как перегаром от него разит! Взгляд до того дебильный — смотреть тошно! Говорить начнет — так пошлостью и брызжет! Но тут вспомнился разговор Бегемота с отцом. Митька тогда стоял в коридоре и слушал вполуха. И все же один эпизод запал в душу. «Знаешь, люблю я стариков, — изливал душу Бегемот. — Не знаю, почему. Люблю, и все! Не веришь? Может, потому, что своих родителей уж давно на свете нет. Бабке-соседке с каждой получки по двести рублей отстегиваю. И краны ей чиню, и полки прибиваю. Иду в магазин — целую сетку всякой всячины напокупаю. Глядишь, ей этого на две недели хватает. Вот скажи, как безродной старухе на свою пенсию прожить? Огорода нет, здоровья, чтобы подрабатывать, — тоже. Привык к ней, как к матери родной. День не увижу — скучаю. Меня тут зимой какие-то ханурики избили, так она день и ночь возле постели сидела. Открою глаза — сидит, гладит меня по голове, плачет. Как за маленьким за мной ходила».
У Митьки аж затылок зачесался. Кто его знает! Может, и правда. Хотя он и соврет — недорого возьмет. А Бегемот уже снова сыпал похабщиной: «Значит так: топчет во дворе петушок курочку. Старик со старухой в окно наблюдают. Вдруг старуха всполошилась, вышла на крыльцо и бросила во двор пшеничных зерен. Петух соскочил с курицы и, как ни в чем не бывало, принялся зерна клевать. Дед перекрестился и прошептал: "Господи! Не приведи когда-нибудь так оголодать!"» Ну, Бегемот ржет, как жеребец, — ладно. А отец-то что? Ну что в этом смешного?
Замелькали фонари какой-то станции. Поезд замедлил ход. Бегемот развернулся и снова захрапел. Интересно, что хорошего бы откопал в Бегемоте дед? Во всех деревенских умел он отыскать какие-то достоинства. И Митька привык смотреть на соседей дедовыми глазами. Дед Михей, хоть и злоупотребляет малость — шутник и балагур, каких поискать. У бабы Нади — Божий дар с людьми ладить. У Григория Павловича — ума палата. К нему вся деревня за советом ходит. Василий Петрович — с большим достоинством человек. Всю жизнь в депутатах. Баба Тоня — труженица великая. Весь вдовий век одна в деревне жила, а и в доме, и в огороде, и в хлеву такой порядок. Все будто языком вылизано. Ни одна вещь как попало не брошена. И молоток, и топор, и пилу в руках держать умела. Дед Филька — добрая душа, каких мир еще не видывал. Кому в чем нужна помощь — к нему идут. Никому не откажет. Ему каждый в деревне за версту рукой машет, приветствует. Митька как-то на дедов манер пробовал одноклассников по косточкам разобрать. Но такого результата, как у деда, не добился. У всех одноклассников недостатки, как ни крути, так и на глаза и лезли, словно мидасовы уши. Цыганков — хвастун, каких свет не видел. Птицына — скупердяйка, у нее снега зимой не выпросишь. У Маркова один принцип: сила есть — ума не надо. Забродина — только собой и любуется целыми днями, только на себя в зеркало и пялится. Если какой прыщик на лице вскочит — уже и в школу не идет, лечится. В общем, у каждого что-нибудь.
Колеса отстукивали свой верный ритм. И мысли вытанцовывали чечетку в такт их бесконечной музыки. Почему в дороге так хорошо думается? И не важно, на машине ты едешь или на поезде. Отец сказал, что утром пейзаж будет уже другим. Ну и что? Не видел он пальм по телеку, что ли? Лучше бы с дедом в мастерской доски стругал. Тот собирался наличники резные делать. Мастерил дед все очень медленно, но так аккуратно, что комар носа не подточит. Без сучка и задоринки. Отца такой подход к делу очень раздражал. Он, наоборот, все любил делать быстро, как говорится, на скорую руку. Чего, мол, копаться? Однако дедовы доводы на этот счет Митька ценил больше. «То, что я все делаю медленно, — как всегда лукаво улыбаясь, спокойно объяснял он Митьке, — люди забудут, а вот то, что делаю красиво и качественно — это останется в памяти навсегда, потому как каждая вещь будет тому подтверждением».
— Дмитрий, — позвал отец. — Может, поменяемся полками?
— Вот еще! — пробурчал Митька. — Мне и здесь хорошо. — А сам подумал: «Нашел, тоже, дитятю!». И все же ночью с полки упал. Пятками разбил стаканы, что стояли на столе. Хорошо еще, что отделался легкими синяками. Не зря дед говорил: «Бог бережет спящих и пьяных». О Боге, кстати, Митька деда не раз спрашивал. Нательный крест дед снимал только в бане. «Человеку без веры, Митька, никак нельзя. Все, во что верит человек, становится действительностью. Если мы верим, что Бог нас бережет — нас это бережет. Если верим, что Бог поможет и это будет так — так будет. Наши мысли, Митька, — великая сила! Я с детства дом свой иметь хотел, и непременно на берегу озера, хоть сам вырос в городском поселке. К хозяйству никакого отношения не имел. Родители мои работали на железной дороге и жили в двухэтажном доме барачного типа. День и ночь приходилось выслушивать, как за стенкой ругались и дрались пьяные соседи. То с одной стороны, то с другой. До сих пор не люблю запаха железной дороги: копоть, мазут, горелый торф. И все-таки дом свой я построил, потому что каждый человек своими мечтами строит свое будущее. И каждый в этой жизни может все, только многие об этом даже не догадываются. И еще: научись с благодарностью принимать все, что тебе в жизни дается. Все испытания выпадают на нашу долю не случайно. Из всего нужно извлекать свой урок».
И все же эту поездку Митька принять никак не мог. А потому у него не ладилось все. На второй день поднялась температура и стал мучить кашель. Дальше — хуже: умудрился «травануться», хоть ели все одно и то же. Вместо того чтобы помогать отцу тащить вещи в номер, глазами искал урну, чтобы не уделать ковры вестибюля. Ходил весь зеленый. И было не до южных красот. Море увидел только на пятые сутки. И в этот же день спалил себе всю спину. Снова поднялась температура. Отец мазал его водкой, потом сметаной. И, к огромному Митькиному удивлению, не ругал, а только кисло морщил лицо. И хоть Митьке было и больно, и муторно, в душе таилось какое-то злорадство. Отдыха у отца явно не получалось. Так ему и надо!


Copyright MyCorp © 2019
Конструктор сайтов - uCoz