каморка папыВлада
журнал Крестьянка 1985-12 текст-10
Меню сайта

Поиск

Статистика

Друзья

· RSS 30.04.2017, 00:25

скачать журнал

<- предыдущая страница следующая ->

ПОЭТИЧЕСКИЙ КЛУБ

Белла АХМАДУЛИНА

Белла Ахмадулина пришла в литературу в начале шестидесятых. Она одна из самых ярких представительниц того поэтического поколения, чьи выступления и публикации сделали интерес к поэзии всеобщим. Мы предлагаем вашему вниманию известное стихотворение «Свеча», по которому был назван один из сборников поэтессы, и новые стихи Беллы Ахмадулиной из цикла, написанного в Карелии.

Свеча

Всего-то — чтоб была свеча.
Свечи простая, восковая.
И старомодность вековая
Так станет в памяти свежа.
И поспешит твое перо
К той грамоте витиеватой,
Разумной и замысловатой,
И ляжет на душу добро.
Уже ты мыслишь о друзьях
Все чище, способом старинным,
И сталактитом стеаринным
Займешься с нежностью в глазах.
И Пушкин ласково глядит,
И ночь прошла, и гаснут свечи.
И нежный вкус родимой речи
Так чисто губы холодит.

Ночное

Ночные измышленья, кто вы, что вы?
Мне жалко вашей робкой наготы.
Жаль, что нельзя, нет сил
надвинуть шторы
на дождь в окне, на мокрые цветы.
Все отгоняю крылья херувима
от маленького ада ночника.
Черемуха — слепая балерина —
последний акт печально начала.
В чем наша связь, писания ночные?
Вы — белой ночи собственная речь.
Она пройдет — и вот уже ничьи вы.
О ней на память надо ль вас беречь?
И белый день туманен, белонощен.
Вниз поглядеть с обрыва — все равно
что выхватить кинжал из мягких ножен:
так вод холодных остро серебро.
Дневная жизнь — уловка, ухищренье
приблизить ночь. Опаска все сильней:
а вдруг вчера в над-Ладожском ущелье
дотла испепелился соловей?
Нет, Феникс мой целехонек и свищет:
слог, слог — тире,
слог, слог — тире, тире.
Пунктира ощупь темной цели ищет,
и слаще слова стопор слов в строке.
Округла полночь. Всё свежо, всё внове.
Я из чужбины общей ухожу
и возвращаюсь в отчее, в ночное.
В ночное — что? В ночное — что хочу.

* * *

Под горой — дом-горюн,
дом-горыныч живет,
от соседства-родства упасенный отшибом.
Лишь увидела дом — я подумала: вот
обиталище надобных снов и ошибок.
В его главном окне обитает вода,
назовем ее Ладогой с малой натяжкой,
не видна, но Полярная светит звезда
в потайное окно, притесненное чащей.
В эти створки гляжу, как в чужой амулет
иль в укрытие слизня, что сглазу
не сносит.
Склон горы, опрокинувшись и обомлев,
дышит жабрами щелей и бронхами сосен.
Дом причастен воде и присвоен горой.
Помыкают им в очередь волны и камни.
Понукаемы сдвоенной белой зарей
преклоненье хребта и хвоста
пресмыканье.
Я люблю, что его чешуя зелена.
И ночному прохожему видно с дороги,
как черемухи призрак стоит у окна
и окна выражение потусторонне.
Дому придан будильник. Когда горизонт
расплывется и марля от крыльев
злотворных
добавляет туману,— пугающий звон
издает заточенный в пластмассу
затворник.
Дребезжит самовольный перпетуум-плач.
Ветвь черемухи — большего выпуклый
образ.
Второгодник, устав от земных неудач,
так же тупо и пристально смотрит
на глобус.
Полночь — вот вопросительной ветви
триумф.
И паримый наставник следит
с порицаньем.
О решенье задачи сносился мой ум.
Вид пособья наглядного непроницаем.
Скудость темени — свалка пустот
и чернот.
Необщительность тайны меня одолеет.
О, узреть бы под утро прозрачный чертог
вместо зыбкого хаоса, как Менделеев.
Я измучилась на белонощном посту,
и черемуха перенасыщена мною.
Я под панцирем дома во мхи уползу
и лицо оплесну неразгаданной мглою.
Покосившись на странность занятий
моих,
на работу идет непроснувшийся малый.
Он не знает, что грустно любим
в этот миг
изнуренным окном, перевязанным
марлей.
Кто прощает висок, не познавший основ?
Кто смешливый и ласковый смотрит
из близи?
И колышется сон... убаюканный сон...
сон-аргентум в отчетливой отчей
таблице.

* * *

Здесь никогда пространство не игриво,
но осторожный анонимный цвет —
уловка пряток, ночи мимикрия:
в среде черемух зримой ночи нет.
Но есть же! это — мненье циферблата,
два острия возведшего в зенит.
Благоуханье не идет во благо
уму часов: он невпопад звенит.
Бескровны формы неба и фиорда.
Их полых впадин кем-то выпит цвет.
Диковиной японского фарфора
черемухи подрагивает ветвь.
Восславив полночь дребезгами бреда,
часы впадают в бледность забытья.
Взор занят обреченно и победно
черемуховой гроздью бытия.

* * *

Мне дан июнь холодный и пространный
и два окна: на запад и восток,
чтобы в эпитет ночи постоянный
вникал один, потом другой висок.
Лишь в полночь меркнет полдень бесконечный,
оставив блик для рыбы и блесны.
Преобладанье призелени нежной
главенствует в составе белизны.
Уже второго часа половина,
и белой ночи сложное пятно
в ее края невхожего павлина
в залив роняет зрячее перо.
На любованье маленьким оттенком
уходит час. Светло, но не рассвет.
Сверяю свет и слово — так аптекарь
то на весы глядит, то на рецепт.
Кирьява-Лахти — имя вод окольных,
предладожских. Вид из окна — ушел
в расплывчатость. На белый подоконник
будильник белый грубо водружен.
И не бела цветная ночь за ними.
Фиалки проступают на скале.
Мерцает накипь серебра в заливе.
Синеет плащ, забытый на скамье.
Четвертый час. Усилен блеск фиорда.
Метнулась птицы взбалмошная тень.
Распахнуты прозрачные ворота.
Весь розовый, в них входит новый день.
Еще ночные бабочки роятся.
В одном окне — фиалки и скала.
В другом — огонь, и прибылью румянца
позлащена одна моя скула.

Рис. В. ДАВЫДОВА.


<- предыдущая страница следующая ->


Copyright MyCorp © 2017
Конструктор сайтов - uCoz